чудеса природы. Я очень любил ее, перечитывал раз десять или пятнадцать, и каждый раз с большим удовольствием. Среди чудес, описанных автором, упоминалось в высшей степени любопытное дерево, которое растет на Канарских островах и называется драконовым деревом Оротавы. По словам Гумбольдта, оно достигает двадцати метров в высоту и почти четырех метров в окружности. Если сделать надрез на этом дереве, из него начинает вытекать сок кроваво-красного цвета, который называется драконовой кровью. Такой сок дает не только драконовое дерево, но и некоторые другие, и несмотря на то, что они принадлежат к разным видам, они также называются драконовыми деревьями. Дерево Оротавы на протяжении шести метров совсем не имеет сучьев, затем оно разделяется на множество коренастых веток, которые отходят от ствола, как рожки канделябра. Каждая ветвь имеет на конце пучок жестких листьев, описанных мной выше. Из середины этих пучков поднимается стрелка цветов, вместо которых появляются впоследствии маленькие орешки.
Гумбольдт в своем рассказе упоминает, что драконовое дерево Оротавы росло на Канарских островах еще четыреста лет тому назад, когда испанцы появились там впервые, и с тех пор почти не выросло. Впоследствии я посетил Канарские острова и видел это чудо растительного мира, с которым после посещения Гумбольдта случилось неприятное происшествие — во время грозы в июне 1819 года половина кроны этого исполина была сорвана бурей. Однако дерево живет, и жители Оротавы, которые очень гордятся им, поместили на нем табличку с указанием года и числа события.
Вы до сих пор, конечно, не можете понять, что общего имеет драконовое дерево Оротавы с Беном Брасом и с деревьями, привлекающими наши взоры. Сейчас вы это поймете. В книге, где было описано это дерево, находилась гравюра, хотя и грубо, но настолько верно изображавшая его, что я сразу смог узнать, к какому семейству принадлежали деревья, увиденные нами.
Я сказал об этом Бену Брасу, который упорно продолжал называть это дерево пальмой. Он стал спорить со мной.
— Как, — горячился он, — ты можешь узнать это дерево, когда в первый раз видишь его?
Я рассказал ему тогда о книге и о гравюре, оставшейся у меня в памяти, но он по-прежнему мне не верил.
— Хочешь, я докажу тебе, что я прав? — сказал я. — Это совсем не трудно.
— Каким образом? — спросил Бен Брас.
— Если из этого дерева пойдет кровь, — ответил я, — то это — драконовое дерево.
— Если из дерева пойдет кровь? — воскликнул мой спутник. — Да ты сошел с ума, Вилли! Кто видел когда-нибудь, чтобы у деревьев была кровь?
— Я говорю о соке.
— А, чтоб тебя! Ну, конечно, у деревьев бывает сок, кроме тех, что умерли.
— Но не красный.
— Как! А ты думаешь, что сок этого дерева красный?
— Красный, как кровь, я уверен в этом.
— Посмотрим, малыш! Это очень легко: мы сделаем надрез и увидим, какой сок течет в его ужасных жилах, потому что, не в обиду будь ему сказано, я ничего более ужасного не встречал в своей жизни. Ни мачты из этого дерева не сделать, ни даже маленькой реи, зато оно достаточно безобразно, чтобы служить виселицей.
Бен направился к драконовому дереву, я — следом за ним. Мы шли не спеша, торопиться нам было некуда, дерево оставалось на месте, не то что антилопа или птица. Ни под ним, ни на его ветвях ничего не было видно. Его листья легче было сломать, чем расшевелить, поэтому легкий ветерок не мог привести их в движение. Но по мере того как мы приближались, этот ветерок доносил до нас запах цветов, находящихся на нем.
Возле самого дерева росла высокая желтая трава, похожая на рожь во время жатвы. На ней четко отпечатались следы какого-то большого животного, которое, по всей вероятности, здесь отдыхало. В этом не было ничего удивительного — мы находились в стране, изобилующий дикими зверями. Те же антилопы могли здесь отдыхать и примять траву. Мы не придали этому никакого значения, и Бен, вытащив большой нож, воткнул его в исполинский ствол предполагаемой пальмы.
Но ни он, ни я не увидели сока. В ту минуту, когда нож ударил по дереву, в двадцати шагах от нас из травы выскочило какое-то животное и уставилось на нас, удивляясь, по-видимому, нашей смелости.
Не надо было быть ученым-натуралистом, чтобы узнать, что это за животное. Рыжая шерсть, густая грива, огромная морда со сверкающими желтыми свирепыми глазами и длинными усами, из-за которых выглядывали страшные клыки, — все подтверждало то, что это был лев. Его узнал бы и ребенок. Видимо, зверь спал в высокой траве, а мы его разбудили.
Ужас парализовал нас. Мы стояли неподвижно и со страхом смотрели на громадную кошку, которая скорее была удивлена, чем рассержена. К счастью, томительное состояние это продолжалось недолго. Лев глухо зарычал, опустил хвост и удалился с угрюмым видом, как это делают обычно все львы в присутствии человека, особенно когда не голодны и их не трогают.
Зверь медленно удалился, время от времени поворачивая голову через плечо, чтобы посмотреть, преследуют его или нет. Мы, однако, были далеки от подобной мысли, напротив, спрятались за большое дерево, которое не могло защитить нас, приди льву вдруг фантазия напасть на нас. Но несмотря на то, что он уходил не так быстро, как нам бы этого хотелось, он тем не менее не выказывал ни малейшего намерения вернуться обратно, и мы начинали понемногу успокаиваться.
Мы легко могли бы убежать по равнине, но боялись, что лев последует за нами. Ему было достаточно нескольких прыжков, чтобы догнать нас и одним ударом своей громадной лапы разорвать в клочки или, как выражался мой спутник, «переселить в середину будущей недели».
Вероятно, лев так бы и ушел, не тронув нас, оставь мы его в покое, но мой друг Бен отличался смелостью, граничащей с безрассудством. Его вывела из терпения медлительность льва, и ему пришла вдруг сумасшедшая мысль испугать его выстрелом из мушкета и
