Правда, я никогда не задумывалась над этим, пока двое незваных гостей не нарушили безмятежность того солнечного дня.
— Вы абсолютно правы, — отозвался отец. — Я всегда говорил, что просто обязан взять на себя этот тяжкий труд ради будущих поколений.
— Я уверен, — добавил Франклин, — что его оценят не только наши правнуки, но уже и дети.
Мой отец почувствовал себя польщенным, особенно когда Люси искренне сказала:
— Я уверена, так и будет, сэр Хилари! Затем Люси и Франклин стали разговаривать с отцом, а мама пожаловалась, что у нее опять разболелась голова. Поэтому Люси повезла ее домой прилечь перед ужином.
— Франклин, надеюсь, ты отужинаешь с нами, — сказал отец, и наш друг принял приглашение.
За ужином мама не появилась. Она послала за своей служанкой Лиззи, чтобы та натерла ей виски одеколоном. Доктор Хантер тоже был в числе приглашенных, но он должен был сначала не менее получаса провести у мамы, выслушивая жалобы на нездоровье.
Мистер Хантер появился у нас два года назад и показался нам слишком молодым, возможно, потому, что прежний наш доктор был человек пожилой. Доктору Хантеру было около тридцати пяти лет. Понимая, что мы считали его не очень опытным врачом, он изо всех сил старался завоевать хорошую репутацию. Он умел всех развлечь, и мама любила его, что было весьма важным.
Ужин прошел в непринужденной обстановке. Молодой доктор рассказывал разные смешные истории, а Франклин — свои, но, как обычно, с холодным юмором. Я была рада, что мама велела принести ей ужин наверх, так как постоянные разговоры о болезнях иногда раздражали меня.
Думаю, что и отец был рад тому, что ее нет. Он всегда менялся в ее отсутствие. Казалось, просто упивался своей свободой. Доктор вспоминал своих пациентов, как прикованная к постели старая Бетти Эллари отказалась принять «этого зеленого юнца».
— Я, конечно, признаюсь, что молод, — сказал доктор, — но решительно заявляю, что никогда не был и не буду зеленого цвета.
— Бедняжка Бетти! — сказала я. — С тех пор, как помню себя, она не вставала с постели. Каждое Рождество я приносила ей одеяла, жареную курицу и сливовый пудинг. Когда коляска останавливалась у ее двери и мы выходили, она всегда кричала: «Входите, мадам! Добро пожаловать и вам и вашим подаркам!»Я обычно чинно восседала на стуле у ее кровати и слушала рассказы о том времени, когда дедушка Дориан был еще жив, а мама выезжала в свет со своей мамой.
— Старые традиции сохраняются, — сказал Франклин.
— И очень хорошо. Ты согласен, Франклин? Франклин ответил, что не во всех случаях следует придерживаться традиций.
После ужина Люси разговаривала с доктором о чем-то очень серьезном, а мы болтали с Франклином. Я спросила его мнение о людях, которые у нас сегодня побывали.
— Ты имеешь в виду молодую леди с шарфом?
— Нет, обоих. Они показались мне ужасно необычными.
— В самом деле?
Было видно, что Франклин так не думал и даже почти забыл о них. Тогда я повернулась к Люси и доктору. Он рассказывал о своей экономке, миссис Девлин, которая, похоже, пила больше, чем следовало.
— Надеюсь, — сказала Люси, — вы запираете крепкие напитки.
— Дорогая мисс Мэриэн. Если бы я это делал, я бы ее потерял.
— Это была бы серьезная потеря?
— Вы совершенно не представляете себе все тяготы жизни холостяка, когда он полностью зависит от двух служанок. Бог мой, если бы не миссис Девлин, я бы умер от голода, а мой дом превратился в свинарник.
Бедная Люси. Если она собирается когда-либо выйти замуж, то делать это надо поскорее. Она была бы доктору прекрасной женой, во всем помогала бы ему. Правда, в таком случае наша семья лишится ее, но не следует быть эгоистами.
Я обернулась к Франклину и чуть не прошептала ему, как было бы замечательно, если бы Люси и доктор Хантер поженились. Но с Франклином о таких вещах говорить было нельзя: он счел бы, что обсуждать шепотом такие вопросы — дурной тон. Да и вслух некрасиво говорить о том, что касается только двоих. Боже мой! До чего он бывает утомительным! Как много интересного он упускает в жизни!
Мне удалось завести общую беседу, и доктор Хантер начал рассказывал нам смешные истории о своей прежней жизни и работе в госпитале. Но вскоре после десяти Франклин с доктором откланялись, а мы стали готовиться ко сну.
Когда я пошла пожелать маме спокойной ночи, она еще не собиралась спать. Такого раньше не бывало.
— Присядь, Минта, и давай немножко поболтаем. Сегодня я не усну.
— Но почему? — спросила я.
— Ты же знаешь, Минта, — сказала она с укором, — у меня плохой сон.
Тогда я подумала, что она собирается подробно описать мне свои страдания, но ошиблась. Мама быстро добавила:
— Мне надо с тобой поговорить. Тебе многое не известно. Надеюсь, моя девочка, твоя жизнь сложится более счастливо, чем моя.
Мне казалось, что, имея терпеливого мужа, великолепный дом, слуг, готовых исполнить любую ее прихоть, мама вряд ли нуждалась в сочувствии. Но, как уже часто бывало, притворилась, будто внимательно ее слушаю, и совершенно машинально произносила свои «да», «нет», «какой ужас», даже не понимая, о чем речь.
Вдруг что-то меня насторожило, так как она сказала:
— Эти двое сегодня заставили меня все вспомнить вновь. Тот молодой человек приехал из Австралии. Именно туда он уехал много лет назад.
— Кто, мама?
— Чарльз. Жаль, что ты его не знала. Других таких я больше не встречала.
— А кто это?
— Как ты можешь спрашивать? Мой учитель рисования. Но он был больше, чем учитель. Я помню тот день, когда он приехал. Я сидела в классной комнате, мне было тогда шестнадцать лет, а ему немногим больше. Он вошел с таким гордым, даже надменным видом. И сказал: «Вы мисс Дориан? Я приехал, чтобы учить вас». И он научил меня многому, Минта, очень многому.
— Мама, — спросила я, — а почему эти люди напомнили тебе о нем?
— Потому, что они приехали из Австралии. Именно туда отправился и он, вернее его сослали. Чем-то этот молодой человек похож на Чарльза. Ему тоже было безразлично, что люди думают о нем. Он знал, что не хуже, нет, лучше их. Ты меня понимаешь?
— Да. Кажется, да.
Она вся преобразилась. Ноющего инвалида как не бывало. Мама стала такой же красавицей, какой, наверное, была в молодости.
— Расскажи мне, — попросила я.
— О, моя дорогая Минта, как будто это было вчера. Я бы хотела описать тебе Чарльза.
— Ты очень любила его?
— Да, — ответила она. — Всю жизнь. Это было предательством по отношению к моему отцу, и я запротестовала.
— Наверное, потому, что он ушел из твоей жизни молодым, красивым, ты и запомнила его таким. А если бы увидела сейчас, то, возможно, и разочаровалась бы.
