из собственного бокала.
— О, не волнуйся. У меня на такой случай припасено три плана, четыре диверсии и один очень грязный анекдот про зеркала. Если что, я «случайно» опрокину тот гигантский торт в виде лебедя прямо на ее сиятельное, фальшивое величество. Уверен, крем отлично дополнит ее белоснежный наряд. Будет похоже на птичий… э-э-э… «подарок».
Я едва сдержала хриплый смешок, который выдал бы меня с головой. В этот момент музыка — томные переливы лютней и флейт — смолкла, как по команде. Глашатай, человек с голосом, способным перекричать бурю, ударил посохом об пол.
— Внимание, благородные гости! Почтенное собрание! Объявляется прибытие их величеств, короля Эдрика, и его обручённой невесты, светлейшей леди Алисы!
Толпа, как одно тело, замерла и раздвинулась, образовав живой коридор от парадной лестницы. И они появились.
Эдрик. Облаченный в темно-синий, почти черный бархатный камзол, расшитый серебряными нитями в виде сложного, колючего узора. Его маска была простой, из полированного стального сплава, без излишеств, только прорези для глаз и жесткая линия рта. Она не скрывала, а подчеркивала — властный овал лица, резкую линию подбородка. Он спускался медленно, с той самой врожденной, хищной грацией, что заставляла замолкать залы. Но даже сквозь сталь я видела его глаза. И в них не было праздничного блеска. Только знакомая, глубокая усталость и то самое напряжение, что я заметила утром.
А рядом…
Она. Алианна. В моём платье.
Том самом, белом, с золотой вышивкой по подолу и рукавам, которое для моей свадьбы с Марком шили десять мастериц месяц. Платье, в которое я так и не облачилась. Оно сидело на ней безупречно. Идеально. На ее лице — изящная маска из белого фарфора, инкрустированная жемчугом, скрывавшая все, кроме самодовольной, сладкой улыбки, застывшей на губах. Она шла, слегка придерживая юбку, кивая направо и налево, как будто раздавала милостыню из собственного великолепия.
— Ну конечно, — прошептала я, и в голосе зазвучала ледяная ярость. — Она же не могла устоять. Украсть надо все. Даже то, что ей никогда не принадлежало.
Марк с силой сжал мое запячко, напоминая о реальности.
— Не сейчас. Держи себя в руках. Дождись своего момента. Как я, когда вижу последнюю бутылку вина, а у меня нет монет. Стратегия и терпение, сестренка.
Король и лже-Алиса спустились в зал. Оркестр снова заиграл — теперь торжественный, плавный вальс. Пары начали кружиться, и скоро Эдрик с Алианной растворились в вихре шелка и масок.
Я не сводила с них глаз. Видела, как его рука лежит на ее талии — правильно, почтительно, но без малейшей теплоты. Его движения в танце были безупречно точными, выверенными до миллиметра, но… безжизненными. Он танцевал не с женщиной, а с обязанностью. С символом. В то время как она, моя двойница, буквально светилась изнутри фальшивым счастьем, прижимаясь к нему так близко, как только позволял этикет, а ее взгляд, скользящий по залу, был полон триумфа.
— Как думаешь, — тихо спросил Марк, наблюдая ту же картину, — он все-таки чувствует? Что там, внутри этой ледяной глыбы? Или он уже полностью купился на эту сладкую сказку?
Я не ответила. Не могла. Потому что в этот самый момент, на середине такта, Эдрик резко, почти грубо, остановился.
Его голова повернулась. Не к партнерше. Не к музыкантам. Через толпу кружащихся пар, сквозь дымку свечного накала и ароматов, его взгляд, острый и внезапно сфокусированный, метнулся прямо в наш угол. Прямо на меня.
Будто мощный магнит, спрятанный у меня в груди, дернул его за невидимую нить.
— О, черт, — прошептал Марк, замирая. — Он что, рентгеновские глаза сквозь маску прокачал?
Но было уже поздно. Алианна, удивленная остановкой, последовала за его взглядом. Ее глаза, видимые в прорезях маски, скользнули по толпе, пока не нашли Марка в его лисьей маске, а затем… остановились на мне. На моей черной, паутинной маске. На моей стойке. На всем моем виде, который, должно быть, кричал ей что-то на уровне древних, магических инстинктов.
Ее идеальная улыбка дрогнула. Потом сползла. В ее глазах вспыхнуло сначала недоумение, затем ледяное, безошибочное узнавание, и наконец — чистейшая, неразбавленная ярость. Ярость хищницы, у которой пытаются отнять добычу.
Пора.
Не глядя на Марка, не думая о последствиях, я медленно, с преувеличенной театральностью, подняла руку к лицу. Зацепила пальцами бархат маски. И сняла ее.
Зал, уже затихавший от странной остановки короля, ахнул. Единым, оглушительным, приглушенным выдохом сотни глоток. Звук был похож на ветер, внезапно ворвавшийся в пещеру.
Я стояла, позволяя свету тысяч свечей падать на мое настоящее, незащищенное лицо. На короткие, темные волосы. На глаза, в которых горела вся накопленная за дни плена ярость и вызов.
Музыка умолкла окончательно. В наступившей тишине, густой, как сливки, мой голос прозвучал четко и насмешливо, заполнив все пространство до самого купола:
— Добрый вечер, дамы и господа. Кажется, у нас здесь возникла небольшая… путаница с невестами. Или, если быть точнее, — я бросила взгляд на Алианну, чье лицо теперь было белее ее маски, — с одной весьма наглой самозванкой.
Игра, как любил говаривать Марк в самые неподходящие моменты, началась. И фигуры на доске только что совершили очень, очень рискованный ход.
Тишина в зале длилась лишь мгновение — ровно столько, сколько нужно всеобщему разуму, чтобы осознать абсолютную невозможность происходящего, — а затем взорвалась хаосом, сравнимый разве что с падением хрустальной люстры прямо в фарфоровый зоопарк.
Алианна отпрянула от Эдрика, ее лицо, столь безупречное мгновение назад, исказилось яростью. Это была не человеческая злость, а что-то геологическое — будто землетрясение прорвалось сквозь тонкий фарфор.
— Подделка! — ее голос превратился в ледяной скрежет, будто тысяча разбитых зеркал скользит по мрамору. — Стража, схватите эту тварь! Казнить!
Но никто не двинулся с места. Стражи замерли, как парализованные манекены в латах. Один из них даже уронил алебарду с оглушительным грохотом, который прозвучал в мертвой тишине, как выстрел. Все застыли, глядя на диковинку: двух Алис — одну в ослепительном белом, другую в бархатном, поглощающем свет черном. Это было похоже на извращенную живую картину: «Добродетель и Порок», если бы Порок выглядел чертовски уставшим и явно был в своем праве.
— О, мило, — рассмеялась я, и мой смех прозвучал звонко и дерзко, как звон шпор. Я сделала шаг вперед, и мои черные одежды впитали свет канделябров, создавая вокруг меня движущееся пятно пустоты. — Я — подделка? Это богато, особенно от той, что склеена из чужих воспоминаний, осколков зеркал и откровенной, неприкрытой лжи. У тебя даже веснушки на левой щеке не на том месте —
