Элинор думала, что после смерти ее мужа лорд Керзон на ней женится, но 10 декабря 1916 г. он стал членом военного кабинета Ллойд-Джорджа, и на следующий день в «Тайме» появилось объявление о его помолвке с миссис Альфред Дугган.
Их страстная связь длилась восемь с половиной лет. Больше она никогда его не видела и не писала ему. Его письма – почти пять сотен – Элинор сожгла.
У лорда Керзона была масса великих талантов. Никогда не будет забыт его вклад в сохранение национального достояния Индии – ее древних храмов. Он обладал непревзойденной способностью к ассимиляции, сверхчеловеческой энергией, несомненным трудолюбием, но не пользовался популярностью и бывал положительно бесчеловечным, в частности по отношению к Элинор Глин.
За линией обороны во Фландрии стоял крупный пивоваренный завод, где солдаты купались в чанах перед возвращением в окопы. Увидев однажды сотни обнаженных людей, моющихся в клубах пара, Керзон заметил:
«Боже! Я и понятия не имел, что у низших классов такая белая кожа».
По-прежнему существовал жесткий разделительный барьер между классами – один закон для богатых и другой для бедных. Влиятельным леди и джентльменам разрешались тайные любовные романы, их великие страсти вызывали восхищение.
Когда бедные позволяли себе такую роскошь, это считалось из ряда вон выходящим. Их выгоняли с работы без рекомендаций; священники, политики и судьи делали им суровые внушения.
Фактически высшие классы по-прежнему думали, по примеру Марии-Антуанетты, что «любовь чересчур хороша для простонародья».
В стишке того времени большая доля истины, справедливой для высших классов любой эпохи, возможно за исключением нашей:
Честный труд и униженьеДля людей без положенья,Игры, пьянство и разврат -Тем, кто знатен и богат.
Супружеским парам из рабочего класса никогда не предоставлялось столь легкой возможности предаваться пороку, а девушкам, остававшимся под родительским надзором, приходилось ловить шанс для легкого флирта под зорким взглядом сопровождающего.
Безнравственность почти не затронула этот класс. Девушки были не только несведущими, но и небезосновательно опасались последствий.
Впрочем, кругозор расширяли увеселения, ибо женам и дочерям, при царствовании Виктории сидевшим дома, разрешалось теперь посещать мюзик-холл.
Они видели Дэна Лео, сделавшего себе имя на комическом мимансе и эксцентрическом танце; Альберта Шевалье – «Крошку Тиша» в огромных ботинках; Лотти Коллинс с ее зажигательной песенкой «Тарарабумбия» и, разумеется, несравненную Мэри Ллойд67.
Самые дорогие места в театре стоили полгинеи, а на галерее всего один шиллинг. Цены на стоячие места в мюзик-холле в Вест-Энде редко превышали три шиллинга.
В Эрлз-Корте и других развлекательных заведениях старались обеспечить интимность и устраивали аттракционы, вызывавшие у посетителей притворные крики ужаса. На колесах обозрения парочки поднимались высоко в ночное небо, сидя на скамеечках на двоих. В лабиринтах были темные коридоры, парочки посмелее ныряли в «туннели любви».
Власти не позаботились об освещении транспорта, на котором люди возвращались домой, нередко проезжая через длинные темные туннели, а женщины получили разрешение ездить без сопровождающих на крышах автобусов. Это было рискованно, особенно на наружных лестницах, где ветер, раздувая длинные, почти до земли, юбки, с легкостью мог обнажить женские лодыжки.
В 1900-е гг. одежда по-прежнему искажала человеческую фигуру, западный мир оставался под тяжким бременем старой пуританской стыдливости. В первый, но отнюдь не в последний раз новшество пришло с другой стороны Атлантики.
Айседора Дункан – первая женщина нового века, объявившая свое тело прекрасным, возвышающим мужские души, не вызывая в них низких мыслей. Она возродила классический танец и, провозглашая себя греческой богиней, освободила два континента от векового груза ханжества.
Великий художник Эжен Карьер сказал о ней:
«Cette jeune Americaine va revolutionner le monde»68.
Айседора Дункан влюбилась в Гордона Крейга69, сына Элен Терри, и писала в своей биографии:
«Я встретила плоть от моей плоти, кровь от крови… Это встреча двух душ-близнецов. Экстаз преобразил излучаемый плотью свет так, что земная страсть стала небесным, добела раскаленным пламенным объятьем».
Крейг привел ее к себе в студию, и две недели они спали там на полу. Мать Айседоры обратилась в полицию, толпы зрителей не впускали в театр. Никто не знал, что происходит.
Айседора родила от любовника сына, а после двух суток очень тяжелых родов писала:
«На третье утро нелепый врач принес огромные щипцы и без всякой анестезии, как мясник, взялся за дело… Ничего не хочу слышать ни о каком «женском движении», ни о каких суфражистках, пока женщины не положат конец этим, по-моему совершенно напрасным, мучениям и не потребуют проводить операции при родовспоможении, как все прочие операции, безболезненно и терпимо».
Двое детей Айседоры погибли в автомобильной катастрофе; был еще младенец, умерший сразу после рождения. В полном отчаянии она пошла к врачу, и он ей сказал:
«Вы здоровы, больна только ваша душа – больна любовью. Единственное, что способно вас вылечить, – любовь, любовь и еще раз любовь».
Айседора послушалась его совета, заводила множество любовников, но в отчаянии писала:
«Новая любовь приходит ко мне всякий раз в облике демона, ангела или простого мужчины, и я верю – именно его я так долго ждала, именно эта любовь окончательно возродит меня к жизни. Но, наверно, любовь всегда вызывает подобную веру».
Всем известно, как Айседора последовала примеру царицы амазонок, предложившей Александру произвести на свет великого и исключительного ребенка. Айседора выбрала блистательного Джорджа Бернарда Шоу и попросила его:
«Сделайте мне ребенка. Представьте, каким он будет великолепным с моей внешностью и вашим умом».
«Все это прекрасно, – ответил Шоу, – но вообразите, вдруг у него окажется моя внешность и ваш ум».
Айседора стала пламенной сторонницей советской революции, в 1921 г. приняла приглашение Ленина и открыла в Москве школу танца, вышла замуж за Сергея Есенина, но последние годы ее жизни были трагическими. Она погибла в автокатастрофе в Ницце.
В начале века новый образ мыслей нашел яркое отражение в пользовавшихся большим покупательским спросом романах Герберта Уэллса, что неизбежно насторожило самозваных моралистов.
Уэллс анализировал старые идеи о любви и осмелился писать о равенстве полов. «Мир Уильяма Арнольда» произвел впечатление разорвавшейся бомбы, так как Уэллс там писал:
