нее задрожала рука. Она заметила это, улыбнулась и, подавшись вперед, припала губами к бокалу.
– Хорошее пиво.
– Очень хорошее, – сказал я.
Я нервничал из-за Майка. Не похоже было, чтобы он спал. Должно быть, пил всю ночь, но вроде бы держал себя в руках.
– Я слышала, Кон побил тебя, Джейк, – сказала Бретт.
– Нет. Вырубил меня. Только и всего.
– Что ж, он побил Педро Ромеро, – сказала Бретт. – Избил до синяков.
– Как он?
– Поправится. Не хочет выходить из номера.
– Много синяков?
– Очень. Он так пострадал. Я сказала ему, что хочу выскользнуть на минутку и повидать вас.
– А он будет выступать?
– А то! Я пойду с тобой, если не возражаешь.
– Как там твой дружок? – спросил Майк.
Он не слышал ничего из того, что сказала Бретт.
– Бретт завела себе матадора, – сказал он. – Был у нее еврей по имени Кон, но с ним плохо вышло.
Бретт встала.
– Я не стану слушать от тебя подобный бред, Майкл.
– Как твой дружок?
– Чертовски хорошо, – сказала Бретт. – Увидишь его сегодня.
– Бретт завела себе матадора, – сказал Майк. – Красавца, млять, матадора!
– Ты не против прогуляться со мной? Хочу поговорить с тобой, Джейк.
– Расскажи ему все без утайки, – сказал Майк. – Да кому нужны эти байки!
Он навалился на столик, и пиво с креветками полетели на мостовую.
– Идем, – сказала Бретт. – Подальше отсюда.
Когда мы шли в толпе через площадь, я сказал:
– Что теперь?
– После ланча я не увижусь с ним до корриды. Его люди придут и оденут его. Он говорит, они очень злятся на меня.
Бретт сияла. Она была счастлива. Светило солнце, и день был ясный.
– Я чувствую себя другим человеком, – сказала Бретт. – Ты не представляешь, Джейк!
– Я могу для тебя что-то сделать?
– Нет, просто сходи со мной на корриду.
– Увидимся за ланчем?
– Нет. Я поем с ним.
Мы стояли под аркадой у дверей отеля. Выносили столики и расставляли под аркадой.
– Хочешь пройтись до парка? – спросила Бретт. – Не хочу пока подыматься. Я так думаю, он спит.
Мы пошли дальше, мимо театра, до конца площади и дальше, через ярмарочные постройки, двигаясь в толпе между рядами палаток. Мы вышли на поперечную улицу, которая вела к Пасео-де-Сарасате. Мы видели, как туда шли толпой модники и модницы. В дальнем конце парка они разворачивались.
– Давай не пойдем туда, – сказала Бретт. – Не хочу, чтобы на меня сейчас глазели.
Мы стояли на солнце. После дождя и туч с моря было жарко и хорошо.
– Надеюсь, ветер уляжется, – сказала Бретт. – Это очень плохо для него.
– Вот и я подумал.
– Он говорит, быки что надо.
– Хорошие быки.
– Это Святого Фермина?
Бретт смотрела на желтую стену часовни.
– Да. Отсюда началась процессия в воскресенье.
– Давай зайдем. Не возражаешь? Мне бы хотелось малость помолиться за него или что-нибудь такое.
Мы вошли через тяжелую кожаную дверь, поддавшуюся очень легко. Внутри было темно. Молилось много людей. Ты различал их, когда глаза привыкали к полумраку. Мы встали на колени у одной из длинных деревянных скамей. Довольно скоро я почувствовал, как Бретт застыла рядом со мной, и увидел, что она смотрит прямо перед собой.
– Слушай, давай уйдем отсюда, – прошептала она гортанно. – Я чертовски нервничаю.
Выйдя на жаркую яркую улицу, Бретт подняла взгляд на верхушки деревьев, колыхавшиеся на ветру. Молитва не особенно подействовала.
– Не знаю, почему я так нервничаю в церкви, – сказала Бретт. – Мне это ничего не дает.
Мы пошли дальше.
– Меня чертовски угнетает религиозная атмосфера, – сказала Бретт. – Лицо у меня неподходящее.
– Знаешь, – сказала Бретт, – я вовсе не волнуюсь за него. Я за него просто радуюсь.
– Хорошо.
– Но лучше бы ветер перестал.
– К пяти часам, вероятно, уляжется.
– Будем надеяться.
– Ты могла бы помолиться, – рассмеялся я.
– Мне это ничего не дает. Никогда не получала того, о чем молилась. А ты?
– О, да.
– Бред какой-то, – сказала Бретт. – Хотя, может, для кого-то это и работает. Ты с виду не очень религиозен, Джейк.
– Я довольно религиозен.
– Бред какой-то, – сказала Бретт. – Не начинай сегодня проповедовать. Сегодня и так все довольно плохо.
Впервые с тех пор, как она связалась с Коном, я увидел, что к ней вернулась старая добрая беспечность. Мы снова подошли к фасаду отеля. Все столики теперь были расставлены, и за некоторыми уже сидели и ели.
– Ты приглядывай за Майком, – сказала Бретт. – Не давай ему слишком бузить.
– Фаши трузья ушли наферх, – сказал немецкий метрдотель.
Он постоянно грел уши. Бретт повернулась к нему:
– Премного благодарна. Вы что-то еще хотели сказать?
– Нет, мадам.
– Хорошо, – сказала Бретт.
– Оставьте нам столик на троих, – сказал я немцу.
Он улыбнулся своей гнусной розово-белой улыбочкой.
– Мадам ест стесь?
– Нет, – сказала Бретт.
– Токда я думать, столик на тфоих дольшен хватить.
– Нечего с ним говорить, – сказала Бретт и добавила на лестнице: – Майк, должно быть, в плохой форме.
На лестнице мы разминулись с Монтойей. Он кивнул без улыбки.
– Увидимся в кафе, – сказала Бретт. – Спасибо тебе огромное, Джейк.
Мы остановились на этаже, где были наши номера. Она направилась по коридору прямиком в номер Ромеро. Стучать не стала. Просто открыла дверь, вошла и закрыла за собой.
Я остановился перед дверью номера Майка и постучал. Тишина в ответ. Я взялся за ручку и открыл дверь. В номере был кавардак. Все чемоданы были открыты, и кругом разбросана одежда. У кровати валялись пустые бутылки. На кровати лежал Майк, и лицо его напоминало посмертную маску. Он открыл глаза и взглянул на меня.
– Привет, Джейк, – произнес он медленно. – Я малень-ко сосну. Давно так хочу малень-ко сос-нуть.
– Дай-ка накрою тебя.
– Не. Мне и так тепло. Не уходи. Я все никак не засну.
– Заснешь, Майк. Только не волнуйся.
– Бретт за-вела мата-дора, – сказал Майк. – Но ее еврей уб-рался. – Он повернул голову и взглянул на меня. – Охре-ненная новость, а?
– Да. А теперь спи, Майк. Тебе надо немного поспать.
– Я уже засы-паю. Я соби-раюсь малень-ко со-снуть.
Он закрыл глаза. Я вышел из номера и тихо закрыл дверь. У меня в номере Билл читал газету.
– Видел Майка?
– Да.
– Пойдем поедим.
– Я не буду есть внизу с этим немецким официантом. Он ужасно дулся, когда я отводил Майка наверх.
– С нами он тоже дулся.
– Давай поедим в городе.
Мы спустились по лестнице. На лестнице мы разминулись с девушкой, поднимавшейся с накрытым подносом.
– А вот и ланч для Бретт, – сказал Билл.
– И для малого, – сказал я.
На террасе под аркадой к нам подошел немецкий официант. Красные щеки его лоснились. Он был вежлив.
– Есть столик на твоих для вас, шентльмены, – сказал он.
