— Ты, мой юный Давуд, доказал, что ты очень хороший ичоглан. Твои прекрасные познания в арабском, турецком и фарси изумляют даже самых старых евнухов, которые преподают в Эндеруне. Тебе осталось сдать всего один экзамен, и можно считать, что Третья ода окончена.
Давуд вопросительно посмотрел на агу. Их кони остановились перед Воротами приветствий, разделяющими Первый и Второй дворы.
— Ты рассказывал, что в прежней жизни был каменщиком в городе Львове…
Давуд сидел молча и следил за взглядом аги, направленным на старинные ворота.
— Наш господин, султан Сулейман, был очарован архитектурой Белграда с его парящими колокольнями. Он хочет, чтобы ворота перестроили в таком же стиле. Кто-то должен руководить стройкой. Я предложил тебя.
— Спасибо, господин ага. Буду очень рад применить свои знания для такого важного дела.
Ага улыбнулся и, вонзив пятки в бока жеребца, галопом проскакал в еще существующие ворота. Он обернулся, когда Давуд спешился, и крикнул:
— Добро пожаловать к твоему призванию, молодой мастер Давуд-Каменщик!
«Давуд-Каменщик», — повторил про себя молодой ичоглан, глядя на величественное сооружение, которое ему предстояло снести, а затем собственноручно перестроить для Тени Бога на Земле.
Глава 51
Валиде-султан сидела раскинувшись на пестром покрывале своего дивана и мелкими глотками пила шербет из кубка, разглядывая лицо сына, который нежился на подушке у ее ног. Он снял официальный тюрбан, который носил с самого утра, пока занимался государственными делами. Теперь его густые черные волосы свободно спадали на спину и плечи.
Хафса провела пальцами по его прядям и нежно погладила кожу головы. Сын закрыл глаза и ощутил удовольствие. Рядом с матерью он мог расслабиться. Когда он повернул к ней голову, она пригладила его бороду, которая теперь царственно росла от линии подбородка. Ее подстригали в традиционной форме; борода окружала рот и слегка сужалась книзу. Густые волосы не скрывали благородного овала лица. Если не считать бороды, султан был гладко выбрит. Хафса провела по его щеке пальцем.
Сулейман улыбнулся и посмотрел на дно кубка с вином.
— Сын мой, — нехотя произнесла Хафса, которой совсем не хотелось нарушать их радостного уединения, — в гареме зреет недовольство. Многие твои наложницы опечалены тем, что ты получаешь удовольствие только с Хюррем.
— Поверь, матушка, Хюррем доставляет мне больше радости, чем кто-либо другой.
Хафса задумалась.
— Значит, она добилась того, о чем даже я могла только мечтать, — полностью завоевала сердце своего султана, изгнав из него всех остальных.
Сулейман жадно отпил вина из кубка и кивнул:
— Да, в самом деле, она этого добилась.
— По-твоему, ты поступаешь мудро? Некоторые говорят, что у нее дурной глаз, что она тебя околдовала и что те удовольствия, которые она тебе дарит, отвлекают тебя от твоих обязанностей.
— Кто посмел так богохульствовать? Я управляю империей своим острым мечом и правдой собственной воли.
Хафса вздохнула, не скрывая радости:
— Сулейман, ты — величайший из султанов Османской династии! Ты отбрасываешь тень на весь мир; твои деяния затмевают величие твоих предков. И все же ты остаешься мужчиной — в этом нет никакого сомнения. И, будучи мужчиной, ты обременен плотью, которая способна поставить на колени любого. Я видела, как ты дрожишь и жаждешь ее всякий раз, как при тебе произносят ее имя… Подозреваю, что ее губы и рот управляют тобой больше, чем губы и рот Ибрагима.
Сулейман, разъярившись, вскочил:
— Как ты смеешь!
— Ах, Сулейман, сядь. Порадуйся полуденному солнцу, которое так нежно ласкает нас.
Сулейман послушно сел, хотя лицо его перекосилось от ярости. Мать снова принялась нежно поглаживать его по голове.
— Хасеки Хюррем — женщина моей мечты, — негромко произнес султан. — Я буду любить ее до самой моей смерти… То же самое я могу сказать и об Ибрагиме.
Хафса дернула сына за волосы, принуждая его лечь головой на диван. Их глаза встретились. Сулейман не отвел взгляда.
— Возможно, все так и будет, сын мой, но берегись власти обитательниц твоего гарема. И берегись растущей власти Ибрагима, ибо его сладкие губы ласкают не только твою плоть.
Сулейман молча сел. Хафса поняла, что ее слова глубоко задели сына.
— Ты ошибаешься. Ибрагим верен мне, и за его верность я скоро назначу его великим визирем.
Валиде-султан откинулась на подушку; слова сына породили в ее голове новые замыслы.
— Да будет так, и пусть в знак твоей любви он женится на твоей сестре Хатидже, которая, подобно тебе, исходит слюной при одной мысли о его теле!
Возмущенный Сулейман снова вскочил и вышел из комнаты.
Валиде-султан покачала головой, радуясь успеху, и допила шербет.
— Тобой так легко управлять, мой милый мальчик; даже легче, чем твоим милым отцом.
Она налила себе еще шербета с имбирем.
Глава 52
Сулейман скакал на Тугре среди огромных деревьев Второго двора. Рядом с ним ехал главный белый евнух — единственный, кому позволено было ездить на территории дворца верхом в силу преклонного возраста. Ворота приветствий обнесли строительными лесами; их перестраивали в новом стиле в соответствии с пожеланиями султана.
— Очертания ворот великолепны, мой ага.
— Да, господин. Работой руководит один из твоих ичогланов — Давуд-Каменщик.
Сулейман кивнул и продолжал легкой рысцой двигаться вперед. Из-за ослепительно-яркого солнца казалось, что воздух дрожит. В лучах солнца плясали пылинки. Приблизившись к воротам, султан увидел, что по лесам снуют каменщики и на тележках доставляют на места тяжелые каменные блоки. Многие рабочие разделись по пояс, и их смуглые тела блестели от пота. Все старались изо всех сил; всем хотелось поскорее закончить работу.
Ага показал на Давуда, который стоял на самой верхней палубе деревянных лесов. Сулейман окинул молодого человека внимательным взглядом. На вид не больше двадцати с небольшим, но так красив… У султана невольно захватило дух. Давуд прыгал с доски на доску, отрывисто выкрикивая приказы и помогая своими сильными руками вдвинуть блоки на место. Отросшие на груди, плечах и ногах волосы лишь подчеркивали его мужественность.
— Я уже видел его на поле сражения под Белградом!
— Память не подводит тебя, Тень Бога. Он в самом деле был с тобой в победоносном белградском походе. Он изъявил желание еще лучше служить тебе, господин, и потому сейчас проходит обучение, чтобы стать ичогланом.
