Она слишком много знает. Ей не дадут уйти. Ни ей, ни Сэмми. Те снайперы на хорах…
– Что вы говорите, герцог, о чём… – попытался возразить было Спенсер, но его уже никто не слушал.
Молли вдруг ощутила, как скрещиваются на ней взгляды стрелков. Чуть пошевеливаются чёрные дула винтовок, беря её на прицел. Пальцы ложатся на спусковые крючки, вжимаются в плечи приклады.
Всё готово.
Осталось только приказать.
Часть вторая
Зверь Глубин
Глава 1
Был вечер в Норд-Йорке.
Они шли рядом, и Таньша держала Медведя под руку. Обычная молодая парочка, возвращающаяся с работы, – плечи ссутулены, потухшие глаза, шаркающая походка.
Прохожие глядят сквозь них, не замечая. Бобби в полном снаряжении провожает их, однако, несколько более внимательным взглядом – начальство предупредило о брожении на заводах, кое-где замыслили стачку – и это сейчас, когда Горный Корпус вот-вот двинется на север!..
Правда, ничего подозрительного в этой паре нет, и полицейский отворачивается, потому что троица каких-то оборванцев с самым вороватым выражением юркнула в боковую аллею, по которой вывозят мусор от задних дворов и двориков.
Оборотни шли мимо Плэзент-стрит, 14, или, вернее сказать, тащились. На сам дом номер четырнадцать они даже не взглянули. И никто, даже бдительнейший из бдительных бобби, не заметил бы, как, проходя возле жилища достойного доктора Дж. К. Блэкуотера, прикрыла глаза под очками Таньша или как втянул воздух затрепетавшими ноздрями Медведь.
Сестра чуть сильнее стиснула пальцы на локте брата, ощущая, как напрягаются мышцы. Всеслав кивнул, едва-едва, так что заметить могла только Волка.
«С ним всё в порядке. Пока».
Пока. Самое важное сейчас слово.
Таньша тихонько вздохнула. Оборотни продолжали путь – вверх по Плэзент-стрит, всё дальше и дальше от жилища семейства Блэкуотеров.
В сторону улицы, где обитал мистер Питтвик, они даже не покосились. Сели на городской паровик, направлявшийся к порту, смешались с толпой машинистов и докеров, едущих на ночную смену, – гавань Норд-Йорка никогда не спала.
Здесь пылали яркие огни, цепочки газовых фонарей тянулись вдоль набережных; бетон рассечён шрамами рельсовых путей, краны вознесли журавлиные шеи. Заняты все пирсы, все причалы, работа не останавливается ни на минуту, из чрева подоспевших пароходов выныривают груды ящиков и тюков, порой поднимается что-то особенно крупное, тяжёлое, всё обитое досками для сохранности.
Разведчик многое смог бы узнать, понаблюдай он пристально за работой порта. Он сосчитал бы количество тяжёлых пушек и гаубиц, паровых ползунов и шагоходов, ежесуточно прибывающих в порт Норд-Йорка, и сообщил бы своим, что в дополнение к уже имеющимся войскам развёртывается, судя по всему, полнокровный корпус; он написал бы, что в строй вводится всё больше техники, причём такой, что не просто тащит по полю боя пушку или митральезу, но и везёт пехотный десант.
И в конце донесения такой разведчик с тяжёлым сердцем оставил бы приписку: «…считаю всё вышеизложенное вернейшим признаком скорого наступления противника».
Но никто не считал орудия и броневагоны, выгружаемые на норд-йоркский бетон. И двое оборотней лишь равнодушно покосились в ту сторону – они смешались с толпой, ничем не выделяясь. Мало-помалу они добрались до самых крайних причалов, где отстаивались не ушедшие на ночной лов мелкие рыбачьи траулеры. Здесь было тише, безлюднее, тянулись опустевшие до утра длинные ряды Рыбного рынка. Ещё до рассвета сюда приедут перекупщики, доставят длинные ящики со льдом – перегружать улов; а сейчас тут пустота и одуряющая вонь никем особо не убиравшихся отбросов, которыми, похоже, брезговали даже крысы.
Стало куда меньше фонарей, тьма разлеглась вольготно меж низкими пакгаузами; оборотни скользили бесшумно, по-звериному, избегая всё более редких полос света. Всё, последний причал. Негромко плещут пенные волны в основание массивного пирса; плотно, один к одному, стоят рыбачьи траулеры, один другого меньше.
– Туда, – махнула рукой Таньша. – Они под днищами не полезут…
Прямо перед оборотнями застыл невзрачный пароходик, тёмный, безжизненный.
Таньша и Всеслав решительно взбежали по трапу. Они не особенно боялись – команда траулера на берегу, а вахтенные, заперев двери, мирно дрыхнут прямо на мостике возле штурвала и машинного телеграфа, злокознейше нарушая все уставы морской службы.
Оборотни замерли у борта. Всеслав выразительно взглянул на сестру, та кивнула и принялась расстёгивать пальто.
Брат отвернулся.
Волка, уже в зверином обличье, легла лапами на борт, свесила морду к воде; мутная поверхность мерно колыхалась, покрытая плавающей дрянью и маслянистыми пятнами. Море было больнó, его отравили. Яд ещё не ушёл далеко, он расползался медленно, однако всё равно расползался.
Негромко, завораживающе, низко полился зов. Человеческая гортань не в силах воспроизвести подобные звуки, она устроена совершенно по-другому.
Казалось, зов этот сейчас переполошит весь Норд-Йорк. Вскочат с узких матрасов нарушители вахтенного режима на мостике траулера. Схватятся за револьверы и ружья патрульные бобби. Запыхтят, срываясь с места, дежурные локомобили Особого Департамента – охота начнётся вновь.
Но раздавшегося над водной гладью зова словно бы никто не заметил.
Не вспыхнули огни, не выскочили люди. Ходовая рубка пароходика оставалась темна и тиха; Всеслав едва слышно выдохнул, разжимая до хруста стиснутые зубы.
Волка повторила зов, снова и снова. Обернулась, кинула взгляд на брата, в глазах – злость и нетерпение.
Да, здесь опасно, очень. Особенно после всего случившегося.
Вода у самого борта вдруг бесшумно разошлась. Поднялось тонкое щупальце, всё усаженное кругляшами могучих присосок, способных поспорить даже с корабельными помпами. Мокрая чешуя, подрагивающий чувствительный кончик – щупальце аккуратно опустилось на фальшборт прямо подле Волки.
Та совершенно по-человечески уронила на миг голову и подняла вновь: «Уф, наконец-то».
Щупальце коснулось её лба. Волка вздрогнула словно от удара, но не отстранилась.
Несколько томительно-бесконечных минут они так и оставались. Всеслав затаил дыхание.
Если бы она была здесь…
Наконец щупальце единым гибким движением скользнуло обратно в неслышно сошедшуюся над ним воду. Ни кругов, ни всплеска, ничего. Было ли что-то, не было – кто скажет?
