в таком ужасе и смятении – да вдобавок была вся перепачкана в крови, – что сбежавшиеся домочадцы спросонья не смогли разобрать ни слова и решили, что хозяйка тронулась умом. Потом они увидели на площадке барона – тот лежал головой вперед, а по ступенькам стекала кровь. Лицо и шея были разодраны и будто бы проколоты острым предметом, на ноге зияла глубокая рана – порванная артерия, по-видимому, и стала причиной смерти. Как же барон там оказался и кто его убил?
Мадам де Корно заявила, что спала в своей постели, проснулась от криков, выбежала из спальни и нашла мужа на лестнице. Ее показания немедленно подвергли сомнениям. Во-первых, нехитрая проверка выявила, что из спальни невозможно услышать крики из-за толщины стен и длины коридора; во-вторых, сразу стало очевидно, что подсудимая не спала, так как, зовя на помощь, была полностью одета, а постель – нетронута. Кроме того, дверь внизу лестницы была приоткрыта, и капеллан (человек весьма наблюдательный) заметил, что платье хозяйки вымазано кровью в области коленей, а стены вдоль лестницы сохранили следы окровавленных рук, в силу чего возникло предположение, что когда барон упал, она стояла у двери и, поднимаясь к нему в темноте, перемазалась стекавшей по ступенькам кровью. С другой стороны, кровавые пятна на платье могли объясняться тем, что она опустилась на колени подле супруга, выбежав из спальни; однако открытая дверь в сад и тот факт, что отпечатки пальцев на лестнице были направлены вверх, говорили не в ее пользу.
Несмотря на несостоятельность изложенной версии событий, обвиняемая твердо придерживалась своих показаний первые два дня, а на третий ей сообщили, что живущий по соседству молодой дворянин Эрве де Ланривен арестован в силу причастности к убийству. Сразу нашлись пара-тройка свидетелей, которые заявили, что всему округу известно о былой дружбе между Ланривеном и мадам де Корно, но поскольку тот уже больше года не появлялся в Бретани, люди перестали о них судачить. Правда, свидетели, выступившие с подобным заявлением, особого доверия не внушали. Одну из них – старую собирательницу трав – подозревали в колдовстве, другой оказался вечно пьяным подьячим из соседнего прихода, а третий – полоумным пастухом, у которого язык был без костей. Неудовлетворенному прокурору требовались более веские доказательства причастности Ланривена, нежели клятвенные заверения знахарки, что в ночь убийства тот карабкался по стене замка.
В те времена не считалось зазорным вымогать недостающие доказательства силой. Неизвестно, какого рода давлению подвергли Анну де Корно, но на третий день в суде она «выглядела слабой и рассеянной», и когда ей предложили взять себя в руки и поклясться собственной честью и ранами Искупителя, она созналась, что действительно сошла вниз, чтобы поговорить с Эрве де Ланривеном (который все отрицал), и уже оттуда услышала шум на лестнице. Такое объяснение звучало куда правдоподобнее, и прокурор наконец довольно потер руки. Его ликование удвоилось, когда живущая в Керфоле челядь была принуждена (со всей искренностью) сознаться, что за год-два до смерти хозяин вновь стал гневным и вспыльчивым и что у него возобновились приступы угрюмого молчания. Все это свидетельствовало о том, что дела в Керфоле шли не лучшим образом, хотя каких-то явных признаков разлада между супругами никто не замечал.
Ответ Анны де Корно на вопрос о причине ночной встречи с Эрве де Ланривеном вызывал у присутствующих в суде улыбку. Она сказала, что ей было одиноко и она хотела перемолвиться словечком с молодым человеком.
– Других причин не было? – уточнил прокурор.
– Нет, клянусь крестом над головами ваших светлостей, – был ответ.
– Почему же ночью?
– Потому что в другое время я увидеться с ним не могла.
Так и представляю себе, как горностаевые воротнички переглядываются под распятием.
Последующие ответы Анны де Корно подтвердили, что чувствовала она себя в замужестве очень одинокой – «покинутой», как она выразилась. Да, муж редко ей грубил, но бывали дни, когда он с ней вовсе не разговаривал. Да, он никогда ее не бил и не угрожал ей, но держал в Керфоле как пленницу, а когда уезжал в Морле, или в Кемпер, или в Ренн, то вводил за ней такой строгий надзор, что она и цветка в саду не могла сорвать без ведома служанок.
«Я не королева, к чему такие почести?» – спросила она его однажды, на что муж ответил, что имеющему сокровище негоже оставлять ключ в замке2.
«Тогда бери меня с собой», – попросила она, однако тот возразил, что жизнь в городе порочна и молодым женам лучше сидеть у домашнего очага.
– О чем же вы хотели говорить с Эрве де Ланривеном? – поинтересовался судья, и подсудимая ответила:
– Хотела просить его забрать меня с собой.
– Так вы признаете, что сошли к нему с мыслью об измене?
– Нет.
– Тогда к чему такая просьба?
– Я боялась за свою жизнь.
– Кто же ей угрожал?
– Мой муж.
– С чего вы решили?
– Он задушил мою собачку.
Могу себе представить улыбки в зале суда: во времена, когда любой вельможа имел право вешать своих крестьян и большинство дворян так и поступали, придушить домашнюю зверушку считалось сущим пустяком.
Тогда один из судей, видимо пожалев подсудимую, предложил ей пояснить свое заявление, и Анна поведала вот что.
Первые годы брака протекали уныло, хотя муж был к ней добр. Будь у нее ребенок, она была бы счастлива, а так дни тянулись долго, и часто шли дожди. Барон нередко уезжал и оставлял ее одну; и хотя он неизменно возвращался с подарком, от одиночества это не спасало. По крайней мере до тех пор, пока он не привез ей маленькую собачку с Востока: после этого жить стало куда веселее. Супруг был явно доволен, что жене так полюбилась собачка, и даже позволил надеть ей на шею подаренную ранее браслетку и держать у себя в спальне.
Однажды Анна уснула в своей комнате, а собачка, по обыкновению, легла у нее в ногах. (Баронесса любила класть босые ноги на спину зверька.) Внезапно она пробудилась, почувствовав, что рядом кто-то стоит.
«Ты напоминаешь надгробие моей прабабушки Юлианы де Корно, – сказал муж с елейной улыбкой. – Она точно так же лежит в часовне с ногами на собаке».
От такого сравнения Анне стало не по себе.
«Что ж, когда я умру, поставь рядом и мое мраморное изваяние с собачкой».
«Ну, это мы еще посмотрим, – усмехнулся он, при этом нахмурив черные брови. – Собака – символ верности».
«Ты сомневаешься в том, что я заслужила право на надгробие с собакой?»
«Когда я в чем-то
