сомневаюсь, я выясняю правду. Я уже немолод, – добавил он, – и люди судачат, что тебе одиноко. Но если ты того заслужишь, клянусь: увековечу тебя с собакой».
«А я клянусь быть верной. Хотя бы ради надгробия с моей милой собачкой».
Вскоре после того разговора барон отбыл по делам в кемперский суд, а его тетка, вдова крупного аристократа, приехала переночевать в Керфол по пути на pardon святой Барбаре. Женщиной она была знатной и набожной, Ив де Корно ее очень уважал, и когда она предложила Анне отправиться с ней, никто не посмел возразить; капеллан и тот одобрил паломничество. Таким образом, Анна отправилась в Роскоф, где впервые поговорила с Эрве де Ланривеном. Прежде он как-то приезжал в Керфол с отцом, но молодые люди не обменялись и десятком слов. Впрочем, и в этот раз они не простояли под каштаном у выхода из часовни и пяти минут.
«Мне вас жаль, – сказал молодой человек. Анну удивило, что ее жалеют, а Эрве добавил: – Если понадоблюсь, только позовите».
Анна лишь слегка улыбнулась в ответ, но впоследствии часто с радостью вспоминала эту встречу.
Она признала, что с тех пор виделась с ним лишь трижды. Она не уточнила, при каких обстоятельствах, предположительно из боязни кому-то навредить. Встречи были редкими и непродолжительными; в последний раз Эрве сообщил, что отбывает за границу по делам, сопряженным с немалыми опасностями, и может задержаться на долгие месяцы. Он попросил у нее на память какую-нибудь вещицу, и она не придумала ничего лучше, как отдать цепочку, служившую ошейником для собаки, о чем впоследствии пожалела.
Барон в то время пребывал в отъезде. Спустя несколько дней он вернулся и, подняв на руки собачку, не увидел ожерелья. Жена сказала, что оно потерялось и что они с горничными потом целый день его искали. Анна в самом деле заставила прислугу искать цепочку – они все поверили, что собака обронила ее где-то в саду.
Муж на это ничего не ответил и за ужином пребывал в обычном расположении духа – ни хорошем, ни плохом: трудно сказать в каком. Он много рассказывал о том, что видел и делал в Ренне, хотя время от времени умолкал и пристально глядел на жену. Когда та поднялась в спальню, она обнаружила у себя на подушке мертвую собачонку. Анна наклонилась к еще теплому зверьку, но тотчас в ужасе отпрянула – питомицу задушили, дважды обернув вокруг шеи цепочку, которую она отдала Ланривену.
На заре она похоронила питомицу в саду, а браслетку спрятала на груди. Ни она, ни муж ни словом не обмолвились о случившемся; только в тот же вечер он повесил крестьянина за кражу вязанки хвороста, а на следующий день забил до полусмерти молодого, еще не объезженного коня.
Тем временем зима окончательно вступила в свои права; один за другим пролетали короткие дни и тянулись длинные ночи. От Эрве де Ланривена вестей не было. Убил ли его муж или же просто выкрал цепочку – она не ведала. День за днем в окружении служанок с прялками у камина, ночь за ночью ворочаясь в постели, она с трепетом гадала о его судьбе. Порой барон с улыбкой взглядывал на супругу с другого конца стола – и тогда она не сомневалась: Ланривен мертв. Расспрашивать о нем она не могла, боясь, что муж обязательно узнает. Даже когда в замке гостила известная провидица, в кристальном шаре которой можно было увидеть весь мир и к которой побежали все горничные, Анна не посмела к ней обратиться.
Зима была долгой, темной и дождливой. Как-то в отсутствие Ива де Корно в Керфол заглянули цыгане с целой сворой дрессированных собак. Анна купила самую маленькую и умную: белую собачку с одним голубым и одним карим глазом. Цыгане, видимо, с ней плохо обращались, потому что та сразу прильнула к новой хозяйке. В тот же вечер воротился муж, и, поднявшись к себе, Анна опять обнаружила на подушке задушенную собаку.
После этого она зареклась заводить собак. Но одной морозной ночью к воротам прибилась тощая борзая. Она скулила, Анна сжалилась и забрала беднягу к себе, строго-настрого запретив служанкам упоминать о ней при муже. Собаку спрятали в комнате, куда никто не заходил, и хозяйка тайком приносила ей еду в собственной тарелке, стелила теплую подстилку и ласкала, как ребеночка.
И опять через день после того, как Ив де Корно вернулся домой, у Анны на подушке лежала задушенная борзая. Несчастная баронесса тайком оплакала новую жертву и решила, что даже если встретит умирающую от голода собаку, ни за что не приведет ее в дом. Вскоре она увидала в саду щенка овчарки – пегого, с добрыми голубыми глазами, – он сидел на снегу с переломанной лапой. Ив де Корно находился в Ренне, поэтому Анна взяла щенка в дом, обогрела и накормила его, перевязала лапу и оставила у себя. За день до возвращения мужа она отдала пса крестьянке из дальнего села, щедро заплатив той за уход и молчание. В ту же ночь она услышала скрежет под дверью спальни и открыла ее – хромой щенок, промокший и дрожащий, прыгнул на нее, жалобно скуля. Она спрятала его в своей постели, а на следующее утро, не успев отнести его крестьянке, услышала, как во двор въезжает супруг. Заперев собаку в сундуке, Анна вышла ему навстречу. Через час-другой она вернулась – задушенный щенок лежал у нее на подушке…
После этого она больше не помышляла о питомце, и одиночество сделалось поистине невыносимым. Иногда, думая, что никто не смотрит, она останавливалась погладить старого пойнтера у ворот. Однажды ее увидел выходящий из часовни барон, а на следующий день старого пса не стало…
Вся эта странная история растянулась на несколько заседаний суда, вызвав достаточно нетерпеливых комментариев и недоверчивых взглядов. Было совершенно очевидно, что судьи восприняли рассказ как детский лепет и что в глазах присяжных обвиняемая предстала не в лучшем свете. Безусловно, история необычная, но что она доказывала? Что Ив де Корно не любил собак, а его супруга, потакая собственной прихоти, упорно пренебрегала его желаниями? А относительно того, что подобное пустяковое разногласие могло служить оправданием ее отношений – какого бы рода они ни были – с предполагаемым сообщником, то аргумент казался настолько нелепым, что даже адвокат подсудимой пожалел, что дал ей слово, и несколько раз предпринимал попытку оборвать ее рассказ. Однако Анна де Корно продолжала говорить, словно забыв, где находится, и переживая те события вновь.
Наконец
