– Мадам, – начал он, явно пытаясь найти убедительные слова. – Я замерз, проголодался и устал. – Он помедлил и направил лошадь к ней. Протянул руку, чтобы коснуться ее, но она напряглась, и его рука упала на колено. – Катарина, – произнес он мягче, чем прежде. – Здесь в долине нас обоих преследует множество призраков, это трудно и больно, знаю, но я…
– Но… что, полковник? – спросила она, наклонившись к нему, тело ее словно окаменело. – Но ты предпочитаешь сталкиваться со своими призраками, удобно устроившись в тепле. – Ее волнение передалось коню, и тот принялся нетерпеливо переступать ногами. – Так вот почему ты расхаживал взад и вперед перед камином около своей кровати прошлой ночью? Чтобы встретить своих призраков в тепле и уюте? И что за призраки предстали перед тобой, полковник?
Взгляд его стал холодным и далеким.
– Прошу прощения, мадам, за то, что потревожил ваш сон. Но сейчас я беспокоюсь о сегодняшней ночи.
– Разве, полковник?
Пальцы ее впились в заплетенную гриву коня. Она ненавидела ночь, ненавидела фантомы и привидения, которые преследовали ее тогда, и все-таки она предпочитает скакать во тьме, чем ехать на мельницу. Призраки там были слишком реальными.
– Поезжай на мельницу, если хочешь. Разведи огонь. – Ее конь, охваченный волнением, сделал шаг в сторону, и ей пришлось натянуть поводья так же крепко, как собственные нервы. – Тебе придется развести огонь, но не для того, чтобы уберечься от холода, а скорее для того, чтобы расхаживать перед ним. Потому как, полковник, ты обнаружишь, что на мельнице обитают не только мои призраки.
Она направила своего коня по дороге к Таузендбургу, но его крепкая рука, словно железные оковы, впилась в узду лошади.
– Она разрушена? Снесена? Скажи.
Она встретилась с ним взглядом. Если бы он только спросил… хоть раз… она, может, постаралась бы смягчить удар. Но он не спросил.
– Мельница не разрушена и не снесена. Отдельные части были повреждены, но их отремонтировали.
– К чему такая скрытность? Ты ведешь себя глупо.
– Возможно, глупо. Но, может, твои сердце и совесть столь же тверды, как и этот верстовой камень.
– К черту! Я не люблю загадок, мадам. Я не был на мельнице с тех пор, как приезжал сюда с Вильгельмом и Виктором, когда мне было шестнадцать лет. Что за призраки ожидают меня там?
– Что за призраки? Тебе там явится лишь один призрак, полковник. Твоего отца.
Долго Катарина не слышала ничего, кроме ударов собственного сердца, отдающихся в ушах. Потом да нее донеслись тихий стук колеблемых ветерком ветвей и шорох сухих опавших листьев.
А затем раздался металлический свист шпаги, вынимаемой из ножен.
К ее горлу прижался клинок, такой же ледяной, как и прозвучавший в ушах голос.
– Я уже предупреждал тебя однажды не использовать имени моего отца для достижения своих целей. – Тупая сторона клинка откинула ее голову назад. – Не так ли?
Она подавила желание сглотнуть.
– Твое предупреждение фальшиво, – сказала она насколько возможно ровным голосом.
– Фальшиво! Интересное суждение, принимая во внимание, что вся твоя жизнь – сплошная фальшь.
Его слова ранили ее глубже, чем мог поразить любой клинок.
– Нет… не вся, полковник, – прошептала она. Ее любовь к Изабо была истинной. Даже если все остальное в ее жизни могло оказаться фальшью, эта любовь оставалась неизменной и верной, за нее можно было держаться. Она заставила себя встретиться взглядом с черным холодом его глаз. – Скорее это ты используешь отца в своих целях, не я.
Клинок плотнее прижался к ее подбородку.
– Вы играете в опасные игры, мадам.
В ее груди разгорался гнев.
– Я выполняю свой долг. Это ты играешь, – с раздражением бросила Катарина. Она видела, что его глаза горят едва сдерживаемой яростью, но клинок, казалось, на волосок отодвинулся. – Играешь в солдата, когда мир смертельно устал от солдат! Твой отец считал тебя настоящим героем. Человеком, которому императоры воздают почести, подобающие герою. Оставайся героем, полковник фон Леве. Перережь мне горло и покончи с этим. Но похорони меня рядом с телом твоего отца – это единственная почесть, которая мне нужна.
Клинок стал медленно опускаться, и Катарина увидела, как сначала недоумение затуманило взгляд Александра, затем пришло осознание услышанного, которое сменилось сильной болью, когда он понял смысл ее слов.
Наступившее молчание было долгим и красноречивым.
– Он похоронен на мельнице? – с болью в голосе шепотом спросил он. – Почему так далеко? Он любил Леве.
Катарине с детства часто приходилось видеть боль, но сейчас даже она вынуждена была отвернуться. Она усмирила взволнованного коня, натянув поводья.
– Он там умер, Александр, – тихо сказала она. – И я не смогла перевезти его.
– Его похоронила ты? Кто тебе помогал? Франц… Лобо…
Она покачала головой и сглотнула.
– Я одна, Александр. Только я.
– Одна… – Голос его дрогнул, и он замолчал. Молчание длилось так долго, что она оглянулась на него. Он смотрел сквозь нее, как будто ее не было.
Александр неподвижно сидел на лошади, устремив мрачный взгляд на дорогу, ведущую к мельнице. Катарина видела, как по его лицу промелькнуло выражение боли, хотя каждый мускул его тела, казалось, застыл, и ее кольнуло раскаяние. Промелькнула мысль, что она не понимала его и несправедливо считала его бессердечным. Но он не спрашивал! Он ни разу не спросил, где похоронен его отец.
Лошадь под ним принялась нетерпеливо переступать. Такого она не ожидала от гордого полковника. Он всегда управлял своей лошадью, а тем более своими чувствами, даже во время той первой изнурительной поездки, когда она наблюдала за ними из-за кустов ежевики.
Чувство вины жгло Катарину, словно крапива, и она отвела взгляд, устремив его на вечернее солнце, уже садившееся за западные холмы. Она закрыла глаза, но его облик, искаженный страданием, продолжал витать перед ее мысленным взором, будто его боль просочилась в ее душу.
Внезапно он схватил ее за локоть, и она чуть не вскрикнула от неожиданности.
– Что?
– Поедемте, мадам, мы теряем время, – сказал Александр, направляя ее к северо-восточной дороге.
– Но ты… я думала…
Он сжал ее руку еще крепче, и встретившиеся с ее глазами его глаза, освещенные оранжевыми лучами заходящего солнца, казались совершенно спокойными.
– Вы что, надеялись найти новые сапоги на мельнице? – спросил он ровным голосом.
– Нет, конечно, не надеялась, – ответила она с раздражением. Ничто так не уязвляет, как растраченное впустую чувство вины. – Так же, как и садовый инвентарь.
