лететь, скользя,
поймав уклон, меняя книжки…
Но так в России быть нельзя.
Нельзя? Нельзя. Нельзя – а надо! —
ему? Толпе? Вот и живи…
О страшная арлекинада,
и тем страшней, что на крови.
Рука сочинителя
Свои рукописные перебираю листки
и вдруг обращаю внимание
на выраженье руки
и вижу, как верно рука проработана – и
рисую крестьянские руки – мои? не мои?
Чернила уже выцветают при жизни моей,
бумага поблёкла, но эта беда – не беда:
гораздо заметнее стала, гораздо видней
рука сочинителя – произведенье труда.
Как рад, что успел я – несметно порвал рукавиц,
как рад я, что в дело мужицкое всё-таки вник,
что сам,
от усталости на землю падая ниц,
я взял у земли – что не вычитал бы из книг!
И в первые руки и мимо чужого ума
начальное знанье она мне вложила сама,
и словно бы кровушка чья-то, свежа и ала,
от почвы отсякла и в жилы вот эти вошла.
И, влажную тёплую землю сжимая в горсти,
я знаю – трескотиной кожи, ломотой кости,
блаженною радостию созерцанья труда:
кто землю вскормил – не обидит её никогда.
И кто хоть однажды бревно положил на бревно
(со звоном певучим и влажным ложится оно,
и знаешь, опять, как легло – по тому, как звенит) —
уж тот не обидит, не тронет и не осквернит
чужого труда.
Кто же землю мою разорил?
Уж верно не тот, кто ломил от зари до зари.
И кто же так бил по рукам, что сломил их в кости?
Прости мне – чья кровь в этих жилах!
Прости мне, прости…
Царь-свеча
В моём отечестве любому палачу
всегда в достатке памяти и чести.
На Красной площади, на Лобном месте,
поставить надлежит свечу
за упокой невинно убиенных,
крест высечь в камне и звезду —
два символа и знака сокровенных,
умерить скорбью их вражду.
Равно пригодны для распятья
крест и звезда.
Хоть мёртвые, теперь вы братья,
товарищи и господа.
А место Лобное, конечно,
задумано и было как подсвешня
для небывалой Царь-свечи.
Остановись. Опомнись. Помолчи.
Песня
А. Жигулину
Кабы дали три жизни да мне одному,
я извёл бы одну на тюрьму Соловки,
на тюрьму Соловки, на тюрьму Колыму,
твоему разуменью, дитя, вопреки.
По глухим деревням Костромской стороны
исходил бы другую, ХОЗЯИН И ГОСТЬ,
на студёной заре ранней-ранней весны
в сельниках мне так жарко, так чутко спалось!
Ну а третью отдал бы чёрно-белым горам,
и друзья бы меня величали: Ладо…
Сколько раз бы я жил, столько раз умирал,
ну а как умирал, не видал бы никто.
Я бы так умирал, как заря ввечеру,
уходил-пропадал, как больное зверьё…
Только раз я живу, только раз я умру,
а потом я воскресну во Имя Твоё.
Регент сводного хора
Марина Кудимова
Памяти Владимира Леоновича
О поэзии Леоновича не написано фактически ничего. Андрей Турков, тоже уже покойный, когда-то достойно поздравил его с 80-летием, но юбилейные заметки и серьезный стиховедческий анализ – не одно и то же. Почему так случилось с одним из самых несомненных поэтов ХХ века, безошибочно узнаваемых с одной строфы?
Идут года – стоят дела.
Накапливается утрата,
как призрачная тьма Рембрандта
или собора полумгла.
В одном из писем Владимира Леоновича ко мне заключался вопросответ, взывание-недоумение по этому поводу: «Неужели ОНИ не слышат!?»
Да, ОНИ именно и прежде всего не воспринимают акустики, которая так важна в поэзии Леоновича. Звука, недоступного «экспертам» по вопросам премий и грантов, специалистов на тему «где чего дают». А уж до расшифровки, считывания и усвоения смыслов дело и вовсе не доходило, стопорилось на ранних подступах. О приятии тут говорить излишне: ИХ должно было воротить и корчить от каждого посыла, каждой ноты и модуляции. Все скомпенсированное рано или поздно оборачивается декомпенсацией. «Масло вытащишь – яйца упали». Повышенная нагрузка на мозг сначала заставляет его работать, а потом он вдруг перестает отвечать на запросы. И если ты хорошо знаешь, где и чего, то напрочь не слышишь ЧТО и не соображаешь КАК. Отношения медведя и его уха здесь ритуально добрососедские, договорные.
У Леоновича было два крупных «недостатка», с которыми невозможно войти ни в какую «обойму», тем более тусовку. Первый заключался в принципиальной и органической внешней антиистеблишментности. В уровне непохожести на НИХ. В какой бы версии публичности ни являлся Володя, невооруженным глазом было видно, что не этого он поля ягода. Хуже, чем чудак, – чужак. Способностью к социальной мимикрии Леонович не обладал. Он знал единственный способ достижения общественных целей – пушкинский. Но «истину царям» говорил уже без пушкинской улыбки. Ее, похоже, навсегда стерло с уст всенародное телевизионное веселье и олигофреническое балагурство тех, кто занял место Поэта, – по-зощенковски, «с подселением». И оболочки цинизма – не идейного, а игрового, защитного – не нарастил. Особенно это было заметно на писательских сходках начала 90-х. Большинство просто пользовалось тем, что стало «можно». Меньшинство выжучивало – и выжучило – те или другие преференции. Один Леонович достигал полного серьеза, а значит, заведомо проигрывал.
Исключение составляли моменты, когда он не был чужим среди своих, а занимался тем, к чему Бог предназначил, – читал стихи. Тогда, на дистанции между ним и залом, его непохожесть принималась и понималась теми немногими, кто так же, как он, поэзию ощущал Служением, а не оказанием «культурных услуг». Вторым «изъяном» было его неколебимое народничество. С тех пор как в нашей культуре возобладал смердяковский снобизм, с леоновичевскими поэтическими воззрениями и жизненной практикой делать – те паче ловить – там стало нечего. Все, кому он нагадал неизбежное:
