за обтянутый шубой филей. До телес не достал, зато выдрал изрядный меховой клок.
Пыщанская взвизгнула и подскочив на добрый фут заголосила:
— Да чтоб тебя мракобесы качали! Пы-ыць! Зови стражу! Честную купчиху ограбили, чуть насмерть не заели. Чар запретных тут полна коробушка. Пущай эту фитюльку под белы рученьки да в Трибунал!
— Фийона! — я в отчаянии прижала руки груди. — Сделай что-нибудь, умоляю…
— А что? Сейчас не при исполнении, так по доброте душевной за тобой смотрю, чтоб…
— Ты мне должна, — прошипела ваша покорная слуга. — Не надо было тебя с Тролльего рынка вытаскивать!
— А ежели твоя мебель опять меня пожрет с крылами да потрохами?
— Я сама тебя сейчас пожру! — голос снова превратился в звериный рык.
— Ладно, ладно…
Фея без особого энтузиазма вспорхнула, но заметив ее Кукусильда разошлась еще сильнее.
— Брысь козявка сопливая! — гаркнула она и, не обратив никакого внимания на возмущенный вопль Фийоны, продолжила голосить. — Всех выкорчую, развоплощу! А лавку с молотка пущу! — разъяренная купчиха взмахнула рукой с открытым флаконом и развоплотительное зелье полетело в сторону призраков.
— Нет! — только и успела вскрикнуть я.
Фея среагировала быстрее, кинувшись между летящими каплями и Врочеком. С тонких пальчиков слетели ядовито-зеленые искорки, и зелье осыпалось на пол блестящими кристалликами. А Кукусильда рухнула на не успевшего увернуться Куся и тут же захрапела. Карлик прикорнул у стола, и в лавке стало тихо.
— И того, который снаружи — тоже, — хрипло выдавила я.
Спустя миг стараниями Фийоны сквозь двери внутрь проплыл второй карлик, и был уложен рядом с товарищем.
Кое-как доковыляв до стола, я тяжело оперлась о столешницу, едва не выронив бумаги из трясущихся рук и отупело уставилась на храпящую купчиху.
— Отлично! — стоном вырвалось из груди. — Вот что мне теперь делать?
— Как что? — изумились в один голос призраки и фея.
— Арестовать мерзавку и вся недолга, — кровожадно усмехнувшись, прошелестела Анисия.
— Ася дело говорит, деточка, — поддержал её Врочек. — Свидетели у тебя есть, доказательства, вон, в руках мнешь…
— Я что, похожа на Вилька? — нервно хихикнула ваша покорная слуга.
Смешок вдруг превратился во всхлип.
— Щас! — пискнула Фийона. — Щас будет! — И стремительно вылетела через приоткрытые двери.
Из записок Бальтазара Вилька, капитана Ночной Стражи
С тех пор как вытащили последний обескровленный труп из тайного подвала музея, я не подходил к нему ближе, чем на сотню шагов. От одного вида его серого купола и жёлтых, будто кости, колонн, начиналась изжога. Да и насмотрелся уже на произведения искусства. По-настоящему ценить их начинаешь только тогда, когда окончательно и бесповоротно разочаровываешься в людях.
У главного входа, несмотря на поднявшуюся метель, собралась возбуждённая толпа бездельников, готовых пялиться на всё что угодно, лишь бы ничего не делать. Такие будут глазеть и на меньшую дурь, а уж прослышав про призраков, полезут хоть в сердце урагана. Слухи в Кипеллене, как моровая зараза, распространяются, не замечая стен Управления, что уж для них музейные. Ещё небось и о пропаже несчастного Тарунды прослышали.
Пришлось пробираться к Постромкиному переулку, и стараться не оскользнуться на раскатанном в лед снегу. Но пробиться сквозь гудящую толпу к тому самому чёрному ходу, на крыльце которого я чуть не отдал богиням душу в лапах смешливицы, оказалось не так просто. По дороге наслушался нелепых историй об оживших мертвецах, их смертельных тенях и том, что в потайных подвалах пропал капитан Ночной стражи. Уверен, что если их не разогнать, то к вечеру окажется, что в музее заблудился сам пресветлый князь.
К счастью Бырь не подвёл, даже оставил часового у чёрного хода.
— Здравия желаю… — начал он, но осёкся из-за моих взмахов руками.
Ещё не хватало привлечь внимание толпы.
Я приставил палец к губам, поднялся по ступеням каменного крыльца и бочком протиснулся в приоткрытую дверь, затащив за собой рой колючих снежинок.
Пока они таяли на плаще, миновал длинный коридор, зал древней Растийской живописи и Фарницийский зал. Безлюдная экспозиция пялилась вслед пустыми лицами старинных портретов. Сами собой воскресли воспоминания о поисках твари и отчаянном магическом бое, но, к счастью, не успели наполниться кровавыми красками. Их отбросили обратно в небытие голоса, долетевшие из злополучной галереи с той самой картиной.
— Здесь он и пропал.
Взволнованный баритон музейного служителя эхом отдавался от стен.
— Как это? — уточнил Бырь. — Растворился в воздухе? Провалился в Полуночную бездну? Или ещё как?
Очень странное совпадение, нехотя признался я самому себе. Меня словно заставляли вспомнить всё что было. Только для чего? Чтобы призвать к ответу? Заставить заплатить за смерть хозяина твари?
Отогнав непрошеные мысли, я подошёл к сержанту.
Служитель бросил на меня короткий взгляд и ещё сильнее сжался.
— Не знаю, — забормотал он. — Будто и впрямь в тартарары провалился. Мне не позволено надолго отходить от посетителей. Поэтому… отвлёкся только на минутку. Одной ногой в соседний зал перешёл, повернулся, а его уже…
— Неееееееееет! — разнеслось гулкое эхо.
Бырь нахмурился.
— Что это? — не понял я.
— Призраки! — усмехнулся сержант. — Воють!
— И постоянно так, — сглотнул служитель. — Это ж, так же ж… кто же к нам теперь пойдёт… если тут эти… А ещё око это проклятое. От него аж сердце останавливается...
— Хватит, — нетерпеливо всплеснул руками Бырь. — Коли ворота открыть, в музее вашем не протолкнуться будет.
Я согласно кивнул и вспомнив про тайный ход, указал на угол:
— Там стоял пан Тарунда? — и дождавшись утвердительного ответа подошёл к третьей колонне.
— ите… — раздался свистящий шепот уже не похожий на призрачный вой.
На стыке плит заморгал огромный глаз. Руки сами собой сложились, готовые выпустить молнию, но проклятое око сразу сжалось, растворившись в пыли и паутине. Я пошарил по стене, но отверстия в осыпающейся штукатурке так и не нашёл. Зато наткнулся на каменный орнамент, похожий на листок дерева и надавил.
Одна из плит вздрогнула и поехала к углу, открывая проход в подземелье.
— Ага, — сказал у меня за спиной Бырь.
Из темноты, отряхивая паутину, выбрался мой заместитель. Его клетчатый, по последней столичной моде, сюртук белел от известки. А запотевший монокль в правом
