с главного входа и сразу же был остановлен сестрой в глухом, напоминающем монашеское, платье и в белом платке с красным крестом на голове.
— Господин, вы на прием? Заболели? Чем я могу помочь вам? — участливо поинтересовалась пожилая женщина.
— Сестра, мне нужно увидеть Анастасию Никифоровну… — тут я запнулся, пытаясь вспомнить Настину фамилию. — Перевалову, — наконец, проговорил я и добавил:
— У меня важные известия от ее благодетельницы Елены Ивановны Набоковой.
Врать нехорошо, но иначе Настю бы не позвали.
Она спустилась по лестнице, в таком же строгом платье и платке с крестом, как и у привратницы.
— Федор… — начала девушка, но, взглянув на сестру милосердия, добавила:
— … Владимирович, слушаю вас. Что вы хотели передать?
Я так же чопорно, как она, ответил:
— Анастасия Никифоровна, прошу вас выйти со мной, потому что вопросы щекотливого характера и лучше обсудить их с глазу на глаз.
Девушка удивилась, заволновалась.
— Сестра Ефимия, я выйду ненадолго? — спросила она разрешения у пожилой женщины, стоящей буквально в двух шагах. Та делала вид, что разговор ее не интересует, но я видел, что внимательно прислушивается.
— Конечно, конечно, дитя мое, — ответила женщина, одобрительно окинув взглядом мой смокинг и цилиндр. Иди, Настенька, но не надолго. Перемена короткая, дальше занятия по сестринскому делу, не опаздывай.
— Ну что ты приперся? — прямо так сразу в лоб спросила Настя, только мы вышли во двор.
— И тебе доброго здоровья, — ответил я. — Долго злиться будешь?
— У вас, барин, сегодня свадьба, — напомнила она, опять переходя на «Вы».
— Настя, не будет свадьбы, и я снова предлагаю: выходи за меня замуж? — я с замиранием сердца ждал ответа.
— А где предыдущая невеста? — спросила девушка, нахмурив брови домиком.
— Сбежала, — ответил ей просто.
Настя развернулась, недоверчиво посмотрела мне в лицо, потом вдруг расхохоталась — звонко, заливисто.
— Ой, не могу! — приговаривала она. — Федечка, бедненький! — и хлопала ладонями по подолу платья. — У самого алтаря, поди, бросили⁈
Я подождал, пока она вытрет выступившие от смеха слезы и немного успокоится, и только потом серьезно сказал:
— Настя, я понимаю, ты сердита и зла, но выслушай меня внимательно. Хорошо?
Она кивнула, в глазах снова заплясали смешинки, но сдержалась, лишь коротко прыснув. Я, как можно торжественней проговорил фразу, которую много раз прокручивал в уме:
— Я совершенно серьезно предлагаю тебе стать моей женой. Я буду тебе хорошим мужем, по крайней мере приложу все силы для этого. И всегда буду рядом. Я не прошу от тебя ответа сейчас. Подумай. Я буду ждать, сколько потребуется. Хорошо?
— Хорошо, — ответила девушка.
Она вздохнула, и я не понял — тяжело или с облегчением? Но стоял и ждал. Настя стрельнула глазами по сторонам и, поднявшись на носочки, вдруг быстро поцеловала меня в щеку — будто клюнула. И тут же, развернувшись, побежала к крыльцу.
— Так понимаю, это значит «Да»⁈ — крикнул ей вслед, но Настя, не оборачиваясь, неопределенно махнула рукой.
Вышел за ограду и медленно пошел к ресторану Кюба. Не знаю, почему именно его выбрали для свадебного обеда, обычно у Кюба решали деловые вопросы, заключали сделки, проводили встречи с партнерами. Я не торопясь дошел до Большой Морской. Хмыкнул, заметив недалеко от ресторана пролетку Ивана Васильевича, на козлах которой дремал его кучер. Тут же стоял автомобиль «Рено», столь любимый Степаном Рябушинским. Гости подъезжали, высаживались из экипажей, входили в ресторан, где их встречал солидный, представительный швейцар.
Меня он тоже встретил с поклоном и сразу подозвал официанта:
— Проводи господина Рукавишникова в кабинет, его ожидают.
В банкетном зале гуляла моя «свадьба». Слышался шум, тосты — кто-то, перепив, предлагал выпить за здоровье молодых. И тут же шум, смех.
Я вошел в кабинет — их у Кюба было несколько, обычно использовались для особо важных встреч. За длинным столом сидели все старшие Рябушинские — Павел, Сергей, Владимир, Степан, вот так, по старшинству. У стены — Павел, ближе к двери Степан. Напротив них, сердитый, даже, пожалуй, злой, расположился мой дед и брат Рукавишникова, на этот момент уже бывший Московский городской голова, Константин Васильевич.
Увидев меня, Константин Васильевич язвительно заметил:
— Вот и несостоявшийся жених пожаловал.
— И вам доброго здоровья, дядюшка, — ответил я, не обращая внимания на его тон.
Видимо, разговор о приданом Елизаветы зашел в тупик, и все эти эмоции, по большому счету, не имеют ко мне отношения. Я присел на стул рядом с дедом, посмотрел на уставленный блюдами стол, и вдруг почувствовал зверский голод.
Подвинул к себе горшочек с тушеным мясом и овощную нарезку. Пока ел, слушал. Разговор вертелся во круг доли в банкирском доме братьев Рябушинских. Дед ни в какую не хотел отказываться от акций, предлагал внести вклад, но Рябушинские тоже уперлись и ни в какую не соглашались на это.
Владимир Павлович, он же главный банкир Рябушинских, продолжил прерванную моим приходом речь:
— Иван Васильевич, одно дело, когда родственник стал акционером, и совсем другое, когда человек… — тут он сделал паузу и произнес очень почтительно и осторожно:
— Весьма нами уважаемый, но, прошу прощения, посторонний, будет решать вопросы финансового характера.
— Деловые отношения не зависят от родственных уз, — заметил Константин Васильевич.
— Правильно говоришь, Костя, — одобрительно кивнул дед.
— А, помните, я в бытность свою городским головой, сколько полезного сделал для развития вашего дела? И не забывайте, что я до сих пор имею честь быть гласным Московской городской думы, — как-то очень уж просто и спокойно сказал дедов брат. Рябушинские тревожно переглянулись.
— Константин Васильевич, — включился в разговор старший Рябушинский, — да Господь с вами! Когда это Рябушинские забывали добро, которое для нас сделали? Но как-то надо выходить из щекотливого положения, в котором мы все оказались из-за глупой выходки нашей сестры.
Я аккуратно отдал половому опустевшую посуду, взял стакан минеральной воды, сделал глоток. На столе стояли графинчики с водкой, но к спиртному никто не притронулся.
— Прошу прощения, но позвольте мне высказать мое мнение? — тихо сказал я.
Громкие голоса Рябушинских тут же смолкли. Дед вполоборота развернулся ко мне.
— Говори, Федор, — он хлопнул меня по плечу.
— То, что увезла с собой Елизавета Павловна и вы ей решили эти деньги простить, посчитав приданым — это ваше семейное
