не пойдешь. А меня воротило от слова «охранка». Впрочем, как и от слова «терроризм».
Но охранка сама проявила инициативу. И новый заведующий Особого отдела Департамента полиции, сменивший Ротаева на этом посту, сам нанес нам визит. Дед предупредил меня заранее:
— К нам в гости напросился Зубатов. Ты с Сергеем Васильевичем еще не знаком, поэтому держи ухо востро и думай, что говоришь. Он как кот Баюн, так сладко мурлыкает, что моргнуть не успеешь, а он уже твой лучший друг, — дед усмехнулся. — Я таких сладкоречивых людей еще не встречал. Говорит — будто мед льется. И вязнешь в этом меду, вязнешь, как неразумная насекомая.
— Так зачем приглашал? — удивился я.
— Говорю же, речь у него как мед льется, так мне в уши залил его, что я сам не заметил, как пригласил. И соглашаться плохо было, и отказаться неудобно. То ли полицейских учат где такой манере разговора и таким подходам?
— Да нам-то с тобой что скрывать? — я пожал плечами. — Вот уж какие вопросы у охранки могут быть к тебе, не знаю. Даже предположить не могу. Ладно я, отметился с Елизаветой Рябушинской, а ты-то в чем виноват?
— И, все-таки. Федор, ты аккуратнее с ним, — попросил дед. — Этот Зубатов вполне соответствует своей фамилии. Не дай Бог, зацепится за что-то, так пока не сожрет, не отпустит. Думаю, имеет он к тебе интерес, так сказать, служебный. Вот не поверю, что письмо Рябушинской, прежде чем к нам попасть, в черном кабинете не побывали. Обычной почтой шло, так думаю, что с гарантией в охранке перлюстрировали.
Черным кабинетом называли тайную комнату в почтовом отделении Санкт-Петербурга. Такие же «комнаты» были при каждой почте в крупных городах. Не подвергались цензуре только письма Государя Императора, министра внутренних дел и начальника Департамента полиции. Все остальное вскрывалось и любое неосторожное слово могло стать причиной для расследования.
Зубатов прибыл на следующий день, к обеду. Уже начало темнеть, и я, выйдя в столовую, удивился: стол сервирован на пять персон.
— Анисим, — окликнул я приказчика, который отдавал распоряжения слугам, — кто-то еще ожидается к обеду?
— Не знаю, Федор Владимирович, — ответил приказчик, — Глафира Сергеевна передала просьбу Ивана Васильевича. Еще кого-то, кроме Зубатова, ожидают.
Я с нетерпением поглядывал на часы в холле. Признаюсь, дед заинтриговал меня.
Ровно в четыре дворецкий открыл двери и помог раздеться первому гостю. В гостиную вошел Бадмаев. Петр Александрович светился улыбкой.
Я с ним после той нашей встречи еще несколько раз пересекался, больше на приемах. Но бурят всегда просил меня показать руку, словно не до конца верил, что его методы лечения оказались столь действенными. На мои вопросы обычно отвечал уклончиво:
— Сложный случай. Я о подобном читал в старых книгах — Джут-ши — в монастыре, в Тибете. Но не думал, что мне удастся подобное увидеть своими глазами. И, тем более, что удастся снять золотую язву.
— А зачем постоянно проверяете руку? — задавал я закономерный вопрос.
— Там же читал, что золотая язва может вернуться. Но только если нарушится течение энергии Ци.
На мои просьбы объяснить понятнее, он только улыбался. Бадмаев вообще был улыбчивым человеком…
Вот и сегодня он протянул руку и я, понимая, что не для рукопожатия, положил свою ладонью вверх. Он посмотрел, потрогал пальцем то место, где был центр золотой язвы и кивнул:
— Хорошо, очень хорошо.
— Но что это вообще такое? — я задал вопрос, особо не надеясь на ответ.
Петр Александрович прищурился, от чего его узкие глаза почти пропали с лица, но ответил:
— Если хотите правду, то я расскажу вам в доступных для современного человека понятиях. В старых текстах написано так… — и он процитировал:
— «Те, которые были до нас, делали горы пустыми, превращая их сердце в пыль». А если сказать еще проще, то какая-то технологическая разработка цивилизации, которая была до нашей.
— Вы имеете в виду труды Елены Блаватской? — наиглупейший вопрос, но ничего другого на ум не пришло.
Бадмаев снова улыбнулся, но так, что его отношение к известному теософу Блаватской стало понятно без слов.
— Блаватская, как гласит русская поговорка, слышала звон, да не поняла, что звенит, — он усмехнулся. — А прочесть об этом можно на старотибетском, в дацанах, скрытых под землей.
На этом наша беседа была прервана появлением новых гостей. Вошел Набоков и тут же, следом за ним, шутовски кланяясь и кривляясь, появился мой дядюшка — Василий Рукавишников. Если Набоков, как обычно, был строго и очень аккуратно одет, то Василий казался похожим на попугая. Не смотря на морозную погоду, он был в белых башмаках с золотыми пряжками, а вместо нормальной шубы слуга помог ему снять альмавиву — длинный, развевающийся плащ с пелериной и высоким воротником. Под альмавивой был надет сюртук, ярко-красный по цвету, под ним малиновый жилет и желтая рубаха. Брюки были под цвет ботинок — белыми. На голове у Василия Рукавишникова красовался вообще невообразимый головной убор: высокий цилиндр с узкими полями и меховыми наушниками.
Набоков смотрел на него с раздражением и, когда к нему подошел Иван Васильевич, он сказал тестю:
— Прошу прощения, Василий сам навязался, ничего не мог поделать. Хочу де старика проведать.
— Не сердись на него, Владимир Дмитриевич. Какой уж выродился, таким и помрет, — так же тихо ответил дед.
Зубатов явился последним. Он вошел в гостиную и, быстрым взглядом окинув компанию, на миг нахмурился. Я пристально смотрел в его лицо и показалось, что первой реакцией было разочарование. Но — миг — и перед нами красивый, приятный в обращении, очень культурный и общительный господин, который рад встрече со всеми присутствующими.
Компания подобралась, что говорится, разношерстная.
В столовой сели за стол и приступили к еде. Согласно этикету, есть полагалось молча. Перебрасываясь фразами только во время перемены блюд, но сегодня это правило не работало. Сначала экстравагантный Василий, вдруг пожаловавшись на боль в спине, вскочил из-за стола и разлегся прямо на полу.
— Знаете ли, боли в спине, не могу долго сидеть, — промурлыкал он.
— Что ж ты, Василий, дома-то не остался? — едва сдерживая раздражение, произнес дед. — Отдыхать надо, устал от трудов своих праведных, — это он добавил уже с откровенной издевкой в голосе. — Или в Италии бы грел свою спину и что пониже неё.
— Ах,
