бывает, когда два идиота женятся?
— Чо?
— Бляяяяя, Семёёёёён!! Они, по-твоему, чем потом заниматься будут? А у нас кроме пупа еще кое-что общее имеется! Там вон, под хвостом.
— Блять!!!
— Ааааа, наконец-то дошло. Настало время нравоучительных бесед, брат мой! Твою мать, опять чувствую пиво! ПЯТКИН!!!!
…Далее под каждым из крыльев состоялись диалоги, полные возмущений, слёз и неловких пауз.
… — Ты с ума сошла! — орал Гриша на покрасневшую Сухомлинскую в правом крыле. — В кого ты такая?! Мы мудрые, блять, рептилии! А ты ваще башкой мелированной не думаешь! Это же Пяткин! Из всех этих тупых и хитрых людей ты выбрала самое тупое и хитрое! Ничтожное, подлое и алкоголичное!!!
— Ну вы же с ним дружите…
— Это совсем другое! Ты в курсе, что он женат?!
— Он обещал, что разведётся.
— Кто?! Пяткин?! Он обещал, что склеит все расхуяренные вазоны! Ты видишь здесь хотя бы один?! А? А тут развестись!
— Но он такой милый… Цветы дарит… Печенегов! Свежих! В битве ратной добытых!
— В какой нахуй битве?! Он их на невольничьем рынке у варягов скупает, самых дохлых, перед закрытием, по полушке за пучок!
— Ну и пусть! Пусть! Он на хитрости эти заради любви идёт! И я его люблю! Понятно?
— Понятно. Сидеть тебе под крылом год! Авось отпустит!
Гриша яростно задвинул засов на крыле, оставив Сухомлинскую в горестном одиночестве.
Под другим крылом шли разборки не менее драматичные.
— Не в зуб ногой, как это вышло, Симеоне… — затянулся Пяткин «беломориной», — Искра. Лёд и пламень. Будто током это самое… Химия между нами, братан. С первого взгляду. Ничо с собой поделать не могу. Вот те крест, как эти однобожники сраные говорят.
— Хватит врать, Пяткин. Знаю я таких как ты. Хочешь здесь запасной траходро… Бля, я даже фантазию включать не хочу! Тьфу!
— Ну может хоть разок? Мы ж друзья…
— Вот именно! А друзей не… это самое! Любишь сестру — люби! Но, это, знаешь, платонически!
— Ну как платонически, братан? Без этого?! Где ж такое на Руси видано?! Люди засмеют!
— А нас, блять, зауважают, да?! Короче, не дури головы и иди к жене. И хватит бычок тушить о чешую, больно же, сука!
…Поникший Пяткин ушёл домой и несколько дней не появлялся. А Сухомлинская стала показательно страдать. Она громко не ела, вздыхала и плакала навзрыд. Её любимым словом стало надрывистое «ненавижу!!!», а любимым занятием — чтение по ночам стихов собственного сочинения, что культивировало в братьях чувство вины вкупе с подглазными мешками от недосыпу. Пяткин иногда всё же напоминал о себе: по вечерам братья Сухомлинские «наслаждались» его отвратительным пением под подъездный гитарный бой, доносящийся с утёса.
— Я фотографию берууууу, в твои глаза с тоской смотрюююю…
— Пяткин, заткниииись!!!
— Всё-всё…
…А потом Пяткин явился с бланшем и справкой о разводе. Бланш и справка были настоящие, как и чувства страдающего Пяткина.
— Хоть в пепел сожгите, пацаны. Люблю и всё тут.
— А ну под крыло, — скомандовал Сеня Гришке.
Пяткин и Сухомлинская, не дыша, долго ждали решения. И оно было вынесено, и было оно тяжёлым, но избавляло братьев от позора и дарило Пяткину и Сухомлинской любовь со всеми вытекающими. К чести последних, они долго ему сопротивлялись, но братья Сухомлинские были непреклонны.
…И был наутро анонсирован бой насмерть. И собрался народ с летописцами в чистом поле посмотреть на него за бешеные деньги.
— Лююююююююдииииииииииииии дооооооооообрыыыыыыыыееееееееее! — взвыл конферансье, заглушая хруст капустных чипсов и пшикание морковной газировки.
И вышел в чисто поле богатырь Пяткин с булатным мечом наперевес.
— Выходи биться, чудище ****ое!!! — прогромыхал он фальцетом. И вылетел на него из-за туч страшный Змей Сухомлинские (с плачущей Сухомлинской под крылом), плюясь огненным смерчем. И схлестнулись они в эпичнейшей битве в 15 раундов по 5 минут. И снёс Пяткин Гришкину голову в 11-м раунде, а Сёмину — в 15-м. И стал он героем на все времена, и простили ему за это люди и развод с женой, и грех с рептилией, и долг в трёх магазинах. Не знали они, что подмигнул Гришка Пяткину перед смертью, а Сеня благословил шепотом. И умерли они как герои, а Пяткин прослезился дважды — сначала от горечи потери друзей, а потом когда деньги забирал за ставку на свою победу (коэффициент там был приличный). И стали они с Сухомлинской жить-поживать, да пригласили тайно половца залётного, который рептилию без лицензии прооперировал и лишил регенеративной функции. Ведь если бы два мужика выросли — опять для Пяткина деликатная дилемма, а о двух женских головах вообще речи идти не могло: ни с кем Сухомлинская делить Пяткина не собиралась.
И жили они долго и счастливо. Целых восемь месяцев. Пока Пяткин за грибами не пошёл и кикимору не встретил.
МНОГОРАЗОВЫЙ КЛЮКВИН
Клюквин любовался несущимися по снегу борзыми. Они грациозно летели едва касаясь белоснежного наста, словно пущенные кем-то рыжие, чёрные и пятнистые стрелы. Надо признать, егеря на заимке своё дело знали — свора работала слаженно, выглядела эффектно. В собачьих движениях угадывался профессионализм, а в глазах — ****ец всему, на что есть охотничья лицензия. Восхитительное было бы зрелище, если бы не одно «но».
Целью борзых являлся сам Клюквин. Потому что Клюквин был зайцем.
Другой бы на его месте уже включил форсаж, хаотично петляя по перелеску. Но Клюквин был необычным зайцем. Он приподнялся на задние лапы и застыл, переводя взгляд с одной собаки на другую. Клюквин искал Тумана.
Говорят, в стрессовой ситуации вся жизнь пробегает за несколько секунд. Если придерживаться этой скорости воспоминаний, Клюквину потребовались бы часы. Фокус в том, что он помнил все свои прошлые жизни. И последние несколько были подчинены единственной цели — стать безумно, непристойно богатым человеком. У Клюквина было очень много денег. Надо было только до них добраться.
Триста лет назад он был пиратом. Будучи шкипером на «Ла Дефансе», он шлялся по Индийскому океану в обнимку с вечно пьяным Левассёром, и к десяти годам пиратского стажа был награждён ранением в глаз от британского гвардейца и сифилисом от портовой шлюхи на Занзибаре. Клюквин уже решил завязать и сдохнуть в нищете, когда им с Левассёром подвернулся чахлое португальское судёнышко, до верху набитое золотыми слитками. Друзья спрятали награбленное на острове, радостно нахуячились, а наутро мудрый Клюквин сдал Левассёра испанским властям, которые быстренько вздёрнули лягушатника на Реюньоне. Клюквин, потирая руки без некоторого количества пальцев, направился за спрятанными сокровищами прямо через шторм. Он храбро хохотал в лицо накатывающимся волнам, пока те не обиделись и не смыли его к ***м собачьим с капитанского мостика. Клюквин ухватился за плавающий обломок брамселя и поблагодарил Господа. Но
