двигалась быстро и почти бесшумно, но в ее движениях не было привычной суетливости, с которой она обычно хлопотала вокруг хозяйки. Сейчас она шла не к кому-то — она уходила от всех.
Кухня встретила ее привычным теплом, запахом хлеба и едва слышным треском огня в очаге. Здесь, в отличие от остального дома, все оставалось почти неизменным, как будто сама реальность не решалась вмешиваться в то, что принадлежало миру живых.
Дженни остановилась у стола и, не задумываясь, начала перебирать посуду, перекладывать чашки, поправлять скатерть — делала все то, что обычно помогало ей успокоиться.
Но руки ее слегка дрожали.
Она опустилась на стул и закрыла глаза.
Перед ней все еще стояли лица — десятки, сотни, чужие, незнакомые, но теперь почти родные. Те, с кем она говорила. Те, кого слышала. Те, кого чувствовала так, будто проживала их последние мгновения вместе с ними.
Она привыкла к этому.
Но сегодня все было иначе.
Сегодня рядом с ней были люди, которые видели и чувствовали почти так же глубоко.
И это одновременно облегчало и пугало.
— Значит, я не одна, — прошептала она, сжимая пальцы на коленях.
Но за этой мыслью тут же пришла другая:
«И если мы все вместе… то насколько далеко мы можем зайти?»
Она открыла глаза и посмотрела на огонь.
Работа, к которой она привыкла, всегда была тихой, почти незаметной. Помощь — осторожной. Границы — ясными.
А здесь границ не было вовсе.
И впервые за долгое время Дженни не знала, хочет ли она их искать — или боится того, что найдет.
* * *
Стэнхоуп не ушел далеко.
Он остановился в библиотеке — той самой, где впервые почувствовал, что этот дом знает о нем больше, чем он сам о себе.
Он стоял у полок, не касаясь книг, и смотрел в пространство перед собой так, словно пытался разглядеть что-то, что уже давно исчезло.
Розали.
Ее имя не звучало в комнате, но оставалось в нем — в каждой мысли, в каждом вдохе.
Он не ожидал, что встреча будет такой… тихой.
Без упреков.
Без обвинений.
Без того хаоса, который он носил в себе столько лет.
Она просто отпустила его.
И именно это оказалось самым трудным.
Стэнхоуп провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть остатки того мира, в котором только что побывал, но прикосновение не принесло облегчения.
— Жить, значит, — произнес он вполголоса, и в его голосе прозвучала почти насмешка над самим собой. — Какое неожиданное поручение.
Он сделал несколько шагов по комнате, остановился у окна и посмотрел на отражение в стекле.
Человек, который смотрел на него оттуда, был жив.
И это, как ни странно, больше не казалось очевидным.
Он слишком долго искал объяснения — цеплялся за прошлое, за огонь, за смерть, которая должна была стать его концом.
А теперь оказалось, что вопрос не в том, почему он выжил.
А в том, что он собирается делать с этим.
Стэнхоуп усмехнулся — коротко, почти беззвучно.
— Что ж, — тихо сказал он, — если уж судьба решила оставить меня здесь стоит хотя бы выяснить, зачем.
Он отвернулся от окна.
И впервые за все время, проведенное в Фэйрхолле, его взгляд стал не ищущим, а направленным.
* * *
Томас не остался ни в одной из комнат.
Он исчез.
Не в привычном смысле — не растворился окончательно, не ушел за пределы дома, но отступил туда, где живые не могли его видеть, даже если пытались.
Он стоял на лестнице — той самой.
Место, где все произошло.
Теперь здесь было тихо.
Ни крови, ни следов, ни того ужаса, который должен был бы остаться в подобных местах.
Дом стер все это.
Или… принял.
Томас провел взглядом по перилам, по ступеням, по тому самому повороту, где его жизнь оборвалась почти нелепо, почти случайно.
Он помнил момент падения.
Но не помнил боли.
Только удивление.
И странное ощущение, что все произошло слишком быстро, чтобы быть настоящим.
— Несчастный случай, — произнес он тихо, и в голосе его не было ни горечи, ни злости. — Как удобно.
Он опустился на одну из ступеней, опираясь локтями на колени, и на мгновение прикрыл глаза.
Он боялся.
Не смерти — нет.
Он боялся того, что было за ней.
Того, что ждет дальше.
Того, что он так долго избегал.
И все же…
Он уже видел это.
Чувствовал.
Стоял на границе.
И понял главное.
Это не было пустотой.
Он медленно поднял голову.
— Значит, можно уйти, — сказал он, будто проверяя эту мысль на вкус. — И не исчезнуть.
Но вместе с этим пришло и другое понимание.
Он не хотел уходить.
Еще нет.
Он посмотрел вверх, туда, где за стенами и потолками скрывалась жизнь — новая, странная, непредсказуемая, но все же… живая.
И там была Констанс.
Томас чуть усмехнулся.
— Ты всегда умела создавать проблемы, Конни, — тихо произнес он. — Даже после моей смерти.
* * *
Констанс не сразу поняла, что кто-то вошел к ней.
Она стояла у окна все в той же позе, в какой осталась после своих мыслей, и только спустя несколько мгновений медленно обернулась.
Томас стоял у порога. Не в той отстраненной, призрачной манере, к которой она успела привыкнуть, а почти по-человечески — с легким напряжением в плечах, с внимательным, чуть усталым взглядом, в котором читалось нечто большее, чем просто присутствие.
Он сделал шаг вперед.
— Надеюсь, я не помешал, — произнес он негромко.
Констанс чуть приподняла бровь.
— После всего, что мы пережили, было бы странно, если бы меня еще можно было чем-то помешать, — ответила она, и в голосе ее прозвучала привычная ирония, но теперь она была мягче, почти рассеянной.
Он едва заметно усмехнулся.
— Это звучит обнадеживающе.
Она указала на кресло.
— Если вы пришли не просто стоять в дверях, вам стоит войти.
Он не стал возражать.
Подошел ближе, но не сел сразу, словно еще не до конца решил, какую роль в этом разговоре собирается занять.
Между ними повисла короткая пауза — не неловкая, а скорее необходимая, позволяющая словам появиться не из спешки, а из осознанного выбора.
— Я понял, — сказал он наконец.
Констанс посмотрела на него внимательнее.
— Это звучит серьезно.
— Вполне, — ответил он.
Он прошелся по комнате, остановился у камина, где огонь уже почти погас, и на мгновение задержал взгляд на углях, словно искал в них подтверждение собственным мыслям.
— Я понял, как могу уйти, — произнес он спокойно.
Слова прозвучали просто.
Но в этой простоте было что-то окончательное.
Констанс
