Он же светился — ты сам видел и не можешь отрицать. Всякий раз, как я выходила в темноту, когда мне было холодно — грел. Да, я его купила в Бордо, чтоб был, как у Бастьена — это правда, но именно здесь он стал себя вести, как живой.
— Может быть какой-то хитрый заряд… Не знаю. Но, Элоди, это не значит, что ты верила в чепуху. Я тоже много во всякой чепухи верил, а она оказалась правдой. Ты вот например. Только — раз уж ты сама не знаешь, как оно все устроено, я буду говорить с дольменом так, как посчитаю нужным.
— Ты упертый баран, — заявила Элоди.
Она сама не знала, хорошо это или плохо. Но она его полюбила, и баран он или нет, уже значения не имеет, конечно. Потому что она для него — не чепуха.
* * *
К закату они успели добраться к этим дверям вникуда. Стоят себе на вершине холма, вокруг пустота, на сколько взгляда хватает, только травы пушистые и разбросанные каменные плиты, и щели, а эти плоские, что стоят… будто в подпол вход. И ничего там нет, разумеется, никакого подпола.
Хотя — если пройти насквозь, с запада на восток или с севера на юг — случится ли что? Попадешь ли в другой мир? На таком странном месте и поверишь же.
Спала она тут по дороге в Эннис, скажите, пожалуйста…
Элоди спросила его, раз он не верит в фейри и магию, то зачем это все. Ну, как — зачем? Изучить ландшафт и местные легенды не помешает. К тому же, Эль ведь верит. А он верит в Эль. И спасать ее, ломая то, чем она жила последние семь лет — это как-то варварски. Каково ей будет, если он вдруг ей обрубит, что ерунда это все?
К тому же — мир и вправду больше человека, многое пока что — тайна за семью печатями, и уважить это тайное знание не так уж сложно. Оно может оказаться и не ерундой вовсе.
Но, судя по ее рассказу, с Гарвеем он поспешил, конечно. Полезная дорогая книга, и необходимости жертвовать ею нет. Достаточно будет немного волос, кусок манжеты какой-нибудь. И сказать просто как есть — что он ее полюбил и просит отдать. И если хочет камень Гарвея — пусть только знак подаст, Эдмунд сожжет, глазом не моргнув. Как-то так.
Вот бы посмеялся двор над ним сейчас. Доктор готов сжечь свои книги, чтобы вызволить ведьму из плена, в который сам не верит. Что с людьми делает любовь.
Пока он расседлывал коня и стреноживал, так как привязать в Ирландии коня в голом поле не судьба, ведьма раскладывала нехитрые пожитки и раскладывала торфяной костерок.
— Голодный? — протянула ему кусок сыра. — Грания дала в обмен на «Сны Элоди». И еще есть белый пуддинг — я черный не люблю.
— Ведьма, а крови чураешься, — подтрунил над нею Эдмунд.
Эль сделала обиженное лицо, и он поспешил пойти на попятный:
— Ладно, ладно, я тоже не люблю черный. Давай поедим, и будем разговаривать с твоим строгим опекуном, ведьма моя.
— Почему ты делаешь вид, что мне веришь? — спросила тихо Элоди, зябко кутаясь в плащ и отламывая кусочек сыра. — Ты же думаешь, что это все «шпат» и «гнилушки».
— У меня пока нет тому точных доказательств, я не успел, — прошамкал он в ответ пуддингом. — Да и мир велик, ты сама сказала. Что я могу о нем знать, Эль? Только узнаю вот. Как тебя.
Компас у нее на груди будто от радости тихонько засветился. Вот это загадка, верно. Впрочем, Эдмунд чувствовал нечто подобное — тепло и спокойствие — от ее косички на собственном запястье. Покосился на колечко Маргарет на ее пальце. Не светится.
Зато светится ведьма. Волосы горят таки. Закат упал на буррен, прямо ей в лицо.
— Посмотри, красиво как, — сказала Эль, придвинулась поближе, положила голову на плечо.
Он и обнял. И кивнул с глубокомысленным «да», потому что и правда. Камни сделались тоже чуточку огненными, а трава — золотой. Небо горело до самой синевы в зените. Бесенок пытался поймать лапой не то кузнечика, не то кого-то еще.
Прыгал в траве за ним до самого дольмена. Элоди смеялась, а Эдмунд…
Эдмунд вдруг встал, одернул одежду, нырнул в инструменты. Ведьма в недоумении посмотрела на него с травы.
— Ты чего?
— Это ведь время пограничное, разве может быть лучшее, чтобы поговорить с миром по ту сторону?
И он решительно направился к дверям, сжимая в руке скальпель. Он все продумал.
— Постой, — побежала за ним Элоди, — не так, нельзя!
Но он уже вошел в эти двери, влез на камень внутри, похожий на ее домашний алтарь, и, жмурясь от луча, ткнувшегося в щеку, расставил руки, закрыл глаза.
— О дольмен, я, Эдмунд Хейл, полоумный доктор-сасанах, что искал приют от кошмаров на твоих землях, обращаюсь к тебе с просьбой. Отдай мне Элоди Моро, ведьму из дома, увитого плющом, в женщины сердца. Отпусти ее из богинь, освободи от долга, каким бы он ни был. Ты можешь прийти ко мне в любой час, если посчитаешь, что этого мало.
Он вытащил скальпель и срезал под корень прядь волос у уха, как это сделала она. Элоди вскрикнула. При этом порезался неудачно. Что ж… кровь — тоже неплохо для всяких языческих сил.
— Возьми часть меня. А я возьму ее.
Он распахнул ладонь, и внезапно налетевший ветерок развеял черные волосы и несколько седых, понес в закат мимо пораженной Элоди, у которой компас на груди тоже заблестел в очередной раз.
— Иди сюда, — протянул Эдмунд ей окровавленную руку.
— Но…
— Иди.
И она подошла. Он выбросил скальпель куда-то в траву, подгреб ее к себе на дольменный алтарь и крепко поцеловал. И все, что сдерживалось все эти дни, нахлынуло с новой, древней силой этих мест, которые и хранили ее. Вмиг потаявшая Элоди с трудом оторвалась от его губ, прошептала, тяжело дыша, и на щеке у нее осталась кровь с его ладони, и на шее тоже, а расстегнутый плащ он не заметил, как слетел на землю вслед за его камзолом:
— Тогда и я… и я ему должна отдать… Там костер, я… пойду… письма…
— Не прерывай серьезный ритуал, — выдохнул ей
