мероприятия — моё присутствие здесь кажется мне теперь бессмысленным.
Я закуталась в своё тёплое пальто, и шла до дома пешком, несмотря на каблуки и дикую усталость. Глаза неконтролируемо выливают океан, но я не обращаю внимания на прохожих и свой пугающий вид, с растёкшейся по щекам, тушью. Моя душевная война не завершилась без потерь. Я потеряла свои надежды, вновь ставшие пустыми иллюзиями. Весь свет вытеснило глубокое разочарование. С каждым шагом, под удар каблуков, из моих глаз вытекали слёзы, и мне становилось легче. Я уходила от всех своих самых больших тревог. Я больше не чувствовала своей слабости и беспомощности, но продолжала давать волю своим эмоциям, выходившими со слезами навзрыд.
Мои прежние надежды были прекрасны — они не сбылись, но я рада тому, что они у меня были. Любовь на всю жизнь оказалась таким же извращением, как и конечное счастье с благоденствием. Невозможно утверждать конечное, пока ты живой. Каждый день что-то меняется и происходит, поэтому немыслимо прожить всю жизнь в забвенной статичности.
Счастье — в чередовании, и оно не приходит насовсем. Сначала нам было хорошо вместе, но уже при первом «люблю» я знала, что это невечно. Позже на смену счастью пришли ссоры, ревность и испепеляющий моральный кризис, и если люди подходят друг другу, то они находят способы пройти через это, в обратном случае — это конечный беспросвет. В этом нет ничего фатального — это жизнь. Нельзя обозначать любое приятное чувство громкой любовью, иначе она потеряет вес. Я уверена, что у любви больше свободы, чем у птицы в небе, и она непримирима с тоталитаризмом и деспотичностью, а остальное — неудачное подобие этому большому чувству.
Любовь должна трансформироваться в более надежные и прочные чувства, но иногда вместо этого система полностью разрушается в момент пробуждения трезвого взгляда, который не терпит оплошностей и малейших недостатков. А мне не нравился даже его чай.
В первый раз расставание казалось мне чувством, не совместимым с жизнью, но второй раз… второй раз это первое расставание до сих пор мне кажется таким. Это были отношения, в которые я вложила больше всего своей бескорыстной души, и не успела полностью восстановится для нового начала, неосознанно я проводила сравнения, и сейчас я снова испытываю боль своего первого расставания. Я напрасно пыталась начать снова любить, что поцарапала осколками разбитой кружки не только щёку.
«Готова поспорить, что эти двое по итогу поженятся.» — вспоминаю Елену Николаевну. Она ошиблась. В этот момент понимаю, что опыт моей мамы дал понять ей Артёма намного раньше.
«У неё красивые помады и ровные пельмени» — щемит в груди. Пусть ангельские глазки малышки Мари никогда не испытают такой боли. И Дмитрий Александрович тоже всплывает в моей голове. Вынуждена признать, что ещё не раз вспомню о них. Мне больно перебирать в голове все ситуации, которые нас сблизили.
Окружающая действительность размывается от слёз, и я иду только по знакомым очертаниям улиц, пока не вижу впереди избыточно знакомую фигуру… Фигуру из моих снов. Ту, что всё это время стояла в моей памяти, идеализированная до неузнаваемости. Земля мгновенно исчезает из-под ног.
Ирония большого города заключается в том, что легче всего в нём встретить мужчину, который когда-то разбил тебе сердце, к тому же, именно в момент, когда на твоем лице наихудшее подобие привлекательного внешнего вида.
Я шагаю, почти онемевшими ногами. Я вижу его. Он — настоящий. Моя первая любовь. Тотсамый. Я в клочья.
С физической болью ощущаю, как все воспоминания вырываются наружу. Так было всегда. Воспоминания вызывали всё это время на столько сильные чувства, что я не могла думать о них без кома в горле. Я иду к нему навстречу и боюсь, что мозг не выдержит ударов пульсирующего сердца. Сначала я подумала, что это мираж, но, чем ближе я приближаюсь к замершей фигуре, тем больше я убеждаюсь в том, что это он.
Я вижу его лицо впервые за долгое время прямо перед собой, что даже чувствую его ледяное дыхание. И… я изучаю лицо, пытаясь понять, какие глобальные имения произошли в его внешности, но в эту секунду он больше не вызывает у меня желания броситься за ним в пропасть. Я не могу найти в нём того, что всегда видела раньше. Тотсамый кажется мне таким… обычным? Сейчас его поступок вспоминается более непростительным, чем когда-либо. Интересно, если я коснусь его кожи, я обожгусь? Подхожу к нему ещё ближе и просто тыкаю указательным пальцем в руку, и она очень холодная. И даже мурашки не идут, мне даже не хочется закутаться в его руках, как в тёплом безопасном одеяле. И это всё?
Всё это время он молчит, и не издаёт ни звука, может, он даже перестал дышать. Его глаза полны подлинного понимания, может быть, он частично узнал о чём-то от наших общих знакомых или специально разведывал подробности. Не могу поверить, что мы вот так просто стоим друг напротив друга, и мир ещё не взорвался от перенапряжения. Если бы, когда я в слезах задыхалась после последней нашей встречи, мне сказали, что мы ещё точно встретимся этим осенним холодным днём с возможностью начать всё с начала, я бы жила одной надеждой на этот день. Но сейчас… это так обычно, как хлеб с маслом на завтрак. Я запомнила тот день, как последний раз, что я видела любимые карие глаза. И я понимаю, что это действительно так. Сейчас его глаза — просто глаза. Я не вижу больше в них смысл своей жизни. Всё, что кажется подобием грани раскола, не совместимым с жизнью — это глупости. Ни предательство, ни расставание, ни любовь не могут физически убить, если ты сильный человек, способный брать в руки свои эмоции.
Он стоял и ждал меня возле подъезда, неизвестное мне, количество времени. Мы оба знаем, что его присутствие здесь неслучайно. Любила ли я? Или я просто привыкла к изысканной боли ожидания чего-то недосягаемого? В любом случае, он уже здесь, и я даже коснулась его. Единственное, что я чувствую — Тотсамый — больше не моя болезнь. Но он навсегда останется моей первой, душераздирающей любовью, отчаянной и безнадёжной. Так случилось навсегда. Но так случилось в прошлом. Потом у меня появился Артём, и я тоже любила его. Они, бесспорно, оба были частью моей жизни.
— И что будет дальше? — он нарушил тишину бесконечных секунд, и я, впервые за всё время, чётко знала ответ на этот вопрос. Я оставляю его
