Можно с уверенностью сказать, что к моменту создания "Прогрессивного блока" у его представителей имелись совершенно определенные планы на заговор против Царя, с целью ограничения его власти. В этом, кстати, и была истинная подоплека дела Мясоедова. Он являлся лишь пешкой, орудием в игре Гучкова, который тем самым бил по министру Сухомлинову, а с еще более дальним прицелом - по Императору. Ведь если рядом с министром был предатель, которому министр благоволил, значит предателем являлся и сам министр, а министр-предатель не может находиться в правительстве Его Величества.
С началом же Мировой войны и неудачами на фронте общение думцев и генералов все возрастало. Гучков и другие пытались склонить на свою сторону генералитет. "Незадолго до Февральской революции, - писал Н.В. Некрасов в своих показаниях НКВД СССР, - начались и росли связи с военными кругами. Была нащупана группа оппозиционных царскому правительству генералов и офицеров, сплотившихся вокруг А.И. Гучкова (Крымов, Маниковский и ряд других), и с нею завязалась организационная связь"{429}.
Фактически это было продолжением несостоявшегося "тихого" переворота, который был предотвращен Царем в конце августа 1915 года, когда он принял верховное командование. Как писал Г.М. Катков: "Гучков и его заместитель Коновалов обрабатывали Алексеева в Ставке, а Терещенко, глава киевского военнопромышленного комитета, прилагал все усилия к тому, чтобы повлиять в том же духе на Брусилова, главнокомандующего Юго-Западным фронтом"{430}. В январе 1916 года, по приглашению Алексеева, Ставку посещают князь Г.Е. Львов и московский городской голова М.В. Челноков - известные своей оппозиционностью Николаю II. При этом Львов из вагона не выходил, а к нему ходил Алексеев, который имел с ним "с глазу на глаз беседу в течении около часа"{431}. Имеется ряд мнений, что с этого времени начинается участие Алексеева в готовящемся заговоре по свержению Николая II. С.П. Мелыунов писал: "К осени 1915 года между новыми "союзниками" (Алексеевым и Львовым П.М.) была установлена договоренность уже о действиях.
А.Ф. Керенский, который впоследствии о намечавшихся планах мог знать непосредственно от Львова, во французском издании своих воспоминаний говорит, что план заключался в аресте Царицы, ссылке ее в Крым и в принуждении Царя пойти на некоторые реформы, то есть, очевидно, согласиться на министерство "доверия" во главе со Львовым. [...] В ноябре один из доверенных Львова, по поручению последнего, посетил Алексеева.
Произошла такая приблизительная сцена. Во время приема Алексеев молча подошел к стенному календарю и стал отрывать листок за листком до 30 ноября. Потом сказал: передайте князю Львову, что все, о чем он просил, будет выполнено. Вероятно, на 30 ноября и назначалось условленное выступление"{432}.
Лемке в своей книге пишет о том, что Алексеев стал участником заговора еще в ноябре 1915 года. "Вчера Пустовойтенко, - пишет он 9 ноября 1915 года, - сказал мне: "Я уверен, что в конце концов Алексеев будет просто диктатором". Не думаю, что это было обронено так себе. Очевидно, что-то зреет... Да, около Алексеева есть несколько человек, которые исполняют каждое его приказание, включительно до ареста в Могилевском дворце... По некоторым обмолвкам Пустовойтенко, мне начинает казаться, что между Гучковым, Коноваловым, Крымовым и Алексеевым зреет какая-то конспирация, какой-то заговор, которому не чужд и Михаил Саввич (Пустовойтенко)"{433}.
В воспоминаниях М. Лемке, маленького военного чиновника, случайного человека в армии, человека абсолютно некомпетентного в военных вопросах, подвергаются несправедливой критике действия всех сотрудников Ставки, кроме Алексеева, действия которого, напротив, превозносятся. Здесь следует сказать о той странной деятельности, которую Лемке проводил в Ставке. Лемке, бывший эсер, будучи причисленным к штабу Верховного Главнокомандующего, как сам признает, для чего-то делал копии всех секретных документов, к которым имел доступ и отправлял их в Петроград, где "хранил их в надежном месте". С какой целью он это делал, Лемке не говорит. При этом совершенно непонятно, по какой причине Алексеев очень ценил Лемке и постоянно в нем нуждался. Более того, во время визитов Николая II в штаб, Лемке находился за ширмой и слышал все, о чем говорил Царь своему начальнику штаба. Ф. Винберг писал: "Лемке пробыл в Ставке 8 месяцев, с 25-го сентября 1915 г. по 2-ое июля 1916 г! Из различных источников в штаб стали доходить сведения о том, что такое представлял собой Лемке. Начальника штаба стали уговаривать с ним расстаться; но он упорствовал. Наконец, генерал Воейков и другие внушительно объяснили генерал-адъютанту, что в штабе Государя Императора нельзя терпеть эсера. [...] Скрепя сердце, пришлось Алексееву расстаться со своей "правой рукой"{434}. 15 июня 1916 года Алексеев подает Николаю II секретную докладную записку с предложением ввести в стране военную диктатуру. Записка была совершенно секретная. Каково же было удивление Алексеева, когда 24-го июня 1916 года Родзянко во время своего визита в Ставку показал ему копию этой записки и спросил: "Верна ли она?" Алексеев "признался, что он, действительно, подал Государю такую записку, но настойчиво добивался, кто передал секретную бумагу? И говорил, что не может он воевать с успехом, когда в управлении нет ни согласованности, ни системы и когда действия на фронте парализуются неурядицей тыла"{435}. Возникает вопрос: при чем здесь "неурядицы тыла", когда ближайший помощник Алексеева имел доступ к секретным документам и делал с них копии, отправляя их в Петроград?
Одной из главных причин, по которой генералы так легко оказались на стороне заговорщиков, были их общие масонские связи. Н.Н. Берберова в своей книге "Люди и ложи" говорит о масонских корнях Алексеева и части генералитета, как об одной из причин их участия в львовско-гучковском заговоре: "Мы знаем теперь, - пишет она, - что генералы Алексеев, Рузский, Крымов, Теплов и, может быть, другие были с помощью Гучкова посвящены в масоны. Они немедленно включились в его "заговорщицкие планы". Все эти люди, как это ни странно, возлагали большие надежды на регентство (при малолетнем царевиче Алексее) великого князя Михаила Александровича, брата царя"{436}.
Как пишет B.C. Брачев, "главную ставку масонские заговорщики делали на армию"{437}.
Осуществлению этого заговора, как считают некоторые, помешала почечная болезнь Алексеева, заставившая его слечь в постель.
Гучков в эмиграции отрицал однозначную поддержку генералитетом его заговора. Он писал, что остается в неуверенности относительно того, "удалось ли бы нам получить участников заговора в лице представителей высшего командного состава, скорее была уверенность, что они бы нас арестовали, если бы мы их посвятили в наш план"{438}. Однако, верить Гучкову на слово нельзя. Он мог, по разным соображениям, не желать освещения темы участия военных в перевороте. Многие факты его отношений с военными, в частности, с Алексеевым, свидетельствуют, скорее, об обратном.
14 февраля 1916 года Гучков пишет письмо Алексееву, в котором просит принять его помощника А.И. Коновалова, для того, чтобы "сделать доклад о всех сторонах деятельности Центрального военно-промышленного комитета и получить важные для комитета ваши указания". Последняя фраза от такого известного лица, как Гучков, об "указаниях" не могла не польстить Алексееву. Так был сделан первый пробный шар со стороны Гучкова на возможность контактов с Алексеевым. Алексеев этот шар принял. Теперь заговорщики могли начинать тихонько подводить генерала Алексеева к нужным им действиям. Начинается переписка сначала между Алексеевым и Родзянко, в котором Алексеев жалуется, что в армии все плохо, а затем между Алексеевым и Гучковым.
Императрица узнала об этой переписке и написала Царю в Ставку 18 сентября 1916 года: "Теперь идет переписка между Алексеевым и этим негодяем Гучковым, и он пичкает его всякими гнусностями, предупреди его, тот такой умный негодяй"{439}. Для Государя это было полной неожиданностью. Он пишет в ответном письме: "Откуда ты знаешь, что Гучков переписывается с Алексеевым? Я никогда раньше не слыхал об этом"{440}. Николай II вызвал к себе Алексеева и спросил его, переписывается ли он с Гучковым? Алексеев сказал Царю, что "нет, не переписывается". Но Гучков сам предал огласке свое письмо Алексееву. "Очевидно, Гучков решил пустить в ход письмо от 15 августа, не спрашивая согласия Алексеева, чтобы заставить его действовать. Это, несомненно, поставило Алексеева в невыносимое, с моральной точки зрения, положение, и его замешательство должно было ужаснуть Государя. Вполне возможно, что ухудшение здоровья Алексеева и его отъезд в Крым в ноябре 1916 года объяснялись, во всяком случае отчасти, моральным перенапряжением, испытанным в результате этого инцидента. Должно быть, те же причины определили его поведение в момент отречения 1-го и 2-го марта 1917 года", пишет Г.М. Катков{441}.
