Читаем без скачивания Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

на нас с нескрываемой злобой – я встретился с ним взглядом, обернувшись к Лиле. А Хи, которому пора было уже просыпаться и готовиться к станку, вдруг взревел:

– Доктор едет, едет сквозь снежную равнину!.. Порошок целебный людям он везе-от! Человек и кошка!.. а па-ра-шок тот примут! И печаль отступит! И-и тоска пройдет!..

– Прекрати, – сказала Лиля, перебираясь вперед, где три кресла были установлены задом наперед, а четвертое снято, чтобы освободить проход. – Я бы вздремнула лучше. Я хорошо сплю в машине – привыкла на скорой…

– Ладно, спокойной ночи, – сказал Михиладзе. – А ты, бандит, не сопи там, а то отрежу ногу, на фиг мне надо ее пришивать…

Лиля легла, чуть согнув ноги в коленях: она была маленькая и места ей там хватило. Я набросил на нее сверху свою куртку, которую взял для Голубя, но она ему была больше не нужна. Минут десять мы ехали в молчании, и я догадался, что она в самом деле уснула, согревшись: я даже мог расслышать, наклонившись, ее спокойное дыхание.

– А вы правда, что ли, вчера из Донбасса? – шепотом спросил у Хи старлей.

– Ошибся малость, уже позавчера. А ты туда в отпуск собрался? Телефончик дать?

– Телефончик у меня есть, они сами названивают, – сказал Курносов.

– Денег, что ли, хочешь подзаработать?

– Ну, не только, там же за идею тоже…

– А звать-то тебя как, Курносов?

– Александр, – чуть запнувшись, ответил тот. – Можно просто Саша.

– Саша, если не из-за денег, не езди туда, – сказал Михиладзе. – Послушай меня, ты вроде парень не злой, а я все-таки доктор. Не езди, нечего тебе там делать.

Старлей озадаченно замолчал, а я шепотом спросил Хи:

– Что, АББА?

Он помолчал, прежде чем ответить:

– Да, ты умеешь находить слова, переводчик.

– Это твое слово.

– Но я не догадался там его применить. А ведь точно: попса. Там вот такие, – он кивнул головой назад, – только размножаются, как бациллы… Видно, их уже не переделать… Лия, ты спишь или только прикидываешься? Ладно, про мотоцикл ты почти угадала. Нет, они у меня его не отобрали, хрен бы я им его отдал. Я его сам сбросил с обрыва – разогнался и спрыгнул перед самым обрывом, а он, как на крыльях, полетел. Нельзя порождать зависть, это их питательная среда…

– Ничего, когда кончится война, я куплю тебе «Харлей-Дэвидсон», лучше красный, – сказал я. – Деньги у нас теперь есть.

– Напомню, – сказал Хи. – Но когда она кончится?

– Я, может, тоже бы в Луганск, если бы ты меня возле гаражей не подстрелил, – сказал сзади любитель бейсбольных бит Блин.

– Э, да ты патриот! – сказал Хи. – Конечно, я тоже виноват: надо было тебя просто отмудохать, но я вспыльчивый и был контужен когда-то – не сдержался. Придется, так и быть, зашить твое муде. И поехали со мной в Дебальцево, там таких полно, придурков, – посмотрим, на что ты сгодишься.

– Надо было все-таки стрелять ему по яйцам, когда он размахивал битой, – сказала Лиля из-под куртки. – Везем на стол, ты его прооперируешь, а он тебя потом еще и заложит.

– С этим парнем вам надо что-то придумать, – сказал старлей. – С огнестрельным его нельзя оставлять в больнице. Придется регистрировать, это уголовное дело. Зачем вы его вообще потащили с собой?

– Глупый вопрос, – сказал Хи.

Подстреленный сзади притаился: зря он напомнил о себе.

– Погодите, так это его, что ли, бита? – обрадованно догадался Курносов. – И вы все трое видели, как он ею замахнулся?

– Нет, это вон, переводчика, – сказал Хи. – Он решил научиться играть в бейсбол. Да, этого, а чья же. Но у меня нет времени все это кому-то тут объяснять, там у меня раненые, и там уже не приходится разбирать, кто из них какой мудак и зачем туда попал.

– Я слышал, Юрий Викторович каждый день встает в пять утра и час занимается в зале, прежде чем ехать к себе на Самотечную, – сказал старлей. – Я его, конечно, видел только пару раз из строя, но такая легенда у нас ходит про него.

– Когда Юрий Викторович позвонит, я ему скажу, что вы нам очень помогли, – сказал Хи. – Значит, Курносов, Саша?

– Так точно, старший лейтенант Курносов, МРЭО ГИБДД-4.

– Запомнил. Но то не его вопрос, – сказал Хи. – Впрочем, вы правы, Курносов, мне ведь разных приходилось оперировать… – Он повернулся ко мне: – У меня телефон разрядился, дай-ка мне твой, переводчик. Хотя нет, с твоего не надо, я сейчас свой подзаряжу, у меня и зарядка есть, и карточка украинская…

– Точно! – восхищенно догадался старлей. – К вам же всяких, наверное, возили, пусть с ним блатные сами и решают…

Но тут рация у него на груди гнусаво сказала: «Первый, прошли поворот на Гаврилов-Ям, скоро Ярославль, а там нам куда?»

– Остановимся у поста, доложите сейчас им по связи, а там пусть они ведут. Вы поедете дальше в хвосте колонны, а потом заберете меня у больницы, и домой спать…

* * *

К больнице на набережной мы подъехали около трех утра уже целой кавалькадой – две машины ГИБДД, выключив мигалки, остались снаружи, а скорая с микроавтобусом через ворота заехали во двор. Больница если и спит, то редко глубоко и спокойно: каждую ночь в ней кто-то умирает и остывает к утру, а кого-то, наоборот, время спасать – три окна на втором этаже старого корпуса светились не синим, как другие, а огненно-белым, как будто ангелы, проснувшись еще до рассвета, уже расправляли там, внутри, свои грозные и спасительные крылья.

Голубя извлекали с предосторожностями и даже подобострастно: по дороге в скорой он ожил, а здесь стал уже снова замглавврача и даже командовал с носилок Люсе, Лиле и Михиладзе, а больше никого лишних тут не было:

– Давайте его первым, везите сразу в операционную.

– Сегодня тут командовать буду я, – сказал Хи. – Сначала тебя.

– Его нужно до восьми, мы же можем его не регистрировать до обхода?

– Тебе это может стоить должности, – сказал я. – Но ты же и твердил всю дорогу, когда приходил в себя, что хочешь вернуться в реанимацию. Или ты уже передумал?

Он промолчал, покосившись на Люсю, а та посмотрела на меня так, что я запнулся: то ли не поняла контекста, то ли у нее с чувством юмора вообще было неважно, да и не было тут на самом деле ничего смешного. Откуда-то появилась вторая каталка, и как-то вдруг я остался в темном и холодном после дождя осеннем саду один – я ведь не принадлежал к их касте, а переводчик им там был не нужен.

Здесь я уже все знал. Обойдя сад по периметру дорожки, я толкнул дверь лечебного корпуса – Голубь ведь не велел запирать