С Ханко я уходил вместе с «Кораллом», «Версайтисом» и «Волгой». Шел концевым. Весь караван видел. Я учитывал, как надо идти за тральщиком, который сносило в сторону. Для этого нужно иметь морское чутье. На канлодках, видно, не приметили отклонения и шли не точно. Сперва «Версайтис» подорвался, потом «Волга». У меня и на «Коралле» недозволенный перегруз был. Но мы все же подобрали тонущих. Только и принял на борт двести девяносто человек. А старенький «Коралл» перегрузился так, что привальный брус под воду ушел, волны у иллюминаторов заплескались. Все же мы пошли дальше.
Море штормовое, палубу заливает. Кто был на ней — обледенели! «Погублю спасенных, — думаю, — не доставлю живыми». Приказал команде уступить гостям теплые помещения — кубрики, каюты, коридоры. Мои краснофлотцы всю ночь одежду спасенных в машинном сушили и горячий чай разносили. Месячный запас сахару истратили.
Никто у нас не умер в пути. Всех здоровыми на Гогланд доставил. Ну а до Кронштадта дойти было нетрудно.
7 декабря. Меня и двух инструкторов политотдела комиссар дивизиона катеров МО пригласил на обед. Мы, конечно, не отказались, так как знали, что катерники на Ханко запаслись продуктами.
Вышли за час до обеда. На улице морозно, пощипывает носы. Мех на наших кожаных шапках со спущенными наушниками заиндевел. Мы шли прижимаясь к стенкам домов, потому что начался обстрел. Снаряды рвались в разных частях Кронштадта.
У пирса подплава стояли тральщики, сторожевики и катера. Мы разыскали спасательное судно, на котором должна была состояться встреча, но в кают компанию не попали. Дежурный доложил, что командир и комиссар дивизиона катеров вызваны в штаб соединения.
Возвращаться не солоно хлебавши не хотелось. Мои спутники, чтобы не остаться без обеда, поспешили на тральщики. Там их накормят. Я же решил заглянуть на МО-210 к Панцырному.
Лейтенант вышел на верхнюю палубу в сером свитере, кожаных штанах и валенках. Увидев меня, обрадовался.
— Прошу в кают-компанию, — пригласил Панцырный. — Вовремя пришли. Сегодня мы шикуем: обед с пирожками и компотом!
Гостеприимный хозяин усадил меня за стол в крошечной кают-компании и велел коку подавать все, что у него есть.
Вскоре появился дымящийся бульон с корешками и полная миска пирожков с рисом.
— Я никого не обижу? — взяв поджаристый пирожок, спросил я у Панцирного. — Они ведь у вас по счету?
— Сегодня без счета. На Ханко мои хлопцы мешок крупчатки добыли и ящик консервов. Потом еще принесли какие-то запаянные цинковые ящики. В одном сушеный картофель оказался, в другом — морковь, в третьем — лук. Этак островитянам овощи впрок заготовляли. Интенданты хотели утопить, но мы не дали, растащили по катерам. Благо груз не тяжелый.
На таком обеде я давно не бывал. Мы досыта наелись бульона с пирожками и жареного картофеля с консервированным мясом. Стакан яблочного компота я уже с трудом одолел.
Панцирный, взглянув на мои осоловевшие от сытости глаза, предложил отдохнуть в кают-компании. Но я, боясь, что нам могут помешать, вытащил блокнот и попросил:
— Пока мы одни, выкладывай быстрей: что было при переходе? И поподробней, пожалуйста.
Наше дыхание и горячие блюда обеда вызвали в каюте нечто похожее на дождь. На холодном подволоке пар конденсировался, превращался в крупные капли, которые то и дело падали на стол. Прикрывая блокнот рукой, я старался записать все, что говорил Панцирный.
Последний переход с Ханко
Катерникам Панцирного вдруг выпала двухнедельная передышка. Да не где-нибудь, а на далеком, окруженном врагами полуострове! Другим бы жизнь на ежедневно обстреливаемом Ханко показалась сущим адом, а катерники блаженствовали — чувствовали себя на отдыхе. Даже поправились, так как еды здесь было вволю.
Прибыв на полуостров со спасенными с миноносца людьми, они отстаивались под нависшей скалой и ждали прибытия очередного каравана. А корабли не шли, потому что шторм не унимался.
Однажды утром у входа в бухту появилась сорванная с якоря блуждающая мина. Ветром гнало ее к кораблям, укрывшимся от непогоды. Рогатая гостья, войдя в бухту, могла вызвать панику и натворить немало бед.
Первым мину заметил наблюдатель Панцирного, поэтому лейтенанту было приказано уничтожить ее.
Расстрелять мину из пушки не удалось: она дрейфовала, приплясывая на волнах, вне сектора обстрела. Запускать моторы, сниматься с якоря и разворачиваться в тесной бухте не хотелось. Панцирный решил расстрелять мину из винтовок.
Высадившись со старшиной Жаворонковым на скалистый берег, они вдвоем перебежали к тому месту, куда, по их предположениям, могло пригнать мину, залегли в камнях и стали ждать.
Мина, то поднимаясь на волнах, то опускаясь в провалы, приближалась. Катерники хорошо разглядели ее. Она была не круглой, а цилиндрической, сильно поржавленной. Обросла ракушками и водорослями. Пять колпачков взрывателей торчали черными рожками. Донное чудовище, видно, было заброшено в эти воды еще в первую мировую войну. Сейчас оно всплыло, чтобы участвовать в новом сражении.
Лейтенант, велев старшине лечь за солидный валун, прицелился с упора в один из колпачков мины и, выстрелив, прижался к земле. Он ждал оглушительного взрыва, но мина молчала.
Прошла одна минута… другая… Лейтенант поднял голову и увидел, что мина спокойно покачивается на волнах, хотя у нее осталось только четыре рожка, пятый был сбит.
— А ну, старшина, — сказал он Жаворонкову, — дай-ка ей по другому рогу. Может, у тебя треснет.
Старшина не зря считался отличным стрелком. С первого же выстрела он сбил колпачок, а мина лишь лениво колыхнулась и продолжала молчать.
Что же с ней делать? Катерники поднялись и, прыгая с камня на камень, приблизились шагов на тридцать, чтобы лучше разглядеть мину. И в этот момент ее подхватила накатная волна, вознесла на гребень и… швырнула на камни отмели.
Лейтенант и старшина повалились, стремясь вжаться в мокрую землю. Минуты три они не поднимали голов, ожидая взрыва.
Взрыву, видно, помешал преклонный возраст мины, даже вмятина в боку не расшевелила ее. Похожая на замшелое морское чудовище, она лежала среди отполированных волнами камней, и водоросли на ней шевелились.
Пришлось вызвать минеров. Специалисты пригляделись к незваной гостье и определили:
— Русская, гальвано-ударная, допотопного образца. Своих старушка, видно, не трогает. Она на германцев поставлена, но надоело столько лет без дела на дне болтаться, вот и всплыла.
Минеры приладили к мине взрывпатрон и, попросив всех отойти подальше, подожгли бикфордов шнур. Через две минуты старушка показала свой нрав: так рявкнула, что всколыхнулся воздух и затряслась земля. Вверх на сотню метров полетели камни, а на берегу образовалась глубокая яма, которая не сразу наполнилась водой. Если бы мина взорвалась, когда ее выбросило на берег, то от лейтенанта и старшины немного бы осталось.
Потом потекли довольно спокойные дни, хотя шторм не унимался. Катерников лишь изредка посылали в дозор, а все остальное время они отстаивались под скалой. Бухту финны обстреливали, но снаряды пролетали над катером и рвались в стороне.
Когда шторм несколько стих, стали прибывать корабли, благополучно прошедшие по двум фарватерам через минные поля. У МО-210 вновь началась кочевая и опасная жизнь. Он ходил в море встречать караваны. Охранял их на рейде, нес дозорную службу под артиллерийским обстрелом.
Прибывшие корабли в этот раз должны были забрать всех ханковцев. Погрузка длилась несколько суток. Людей удалось разместить, а часть имущества, боеприпасов и провианта некуда было деть. Корабли и так оказались перегруженными до предела. Решили лишнее утопить. Не оставлять же противнику машины, повозки, боеприпасы и провиант! Таково безумие войны — сознательно уничтожались продукты, которые могли продлить жизнь многим блокадникам.
С болью в сердце смотрели моряки, как интенданты «списывают» в море добро, и каждый старался найти на корабле еще какой-нибудь закоулок, куда можно что-нибудь легкое затолкать — сушеный лук, картофель, галеты, кукурузные хлопья, толокно.
Катерники заполнили продуктами рундуки в кубриках, форпики и ахтерпики, свободные проходы. «Если придется в море спасать людей, лишнее сбросим за борт», — решили они.
На рейд корабли выходили глубоко осевшими. Сперва Ханко покинули тихоходы, затем стали готовиться в путь корабли с мощными машинами.
Катер Панцирного получил приказание идти в охранение теплохода «Иосиф Сталин». В трюмах этого океанского красавца были погружены снаряды и мука.
В каютах размещались раненые. Их было много — целый госпиталь.
Поздно вечером эскадра снялась с якорей. МО-210 занял свое место в походном строю в пятидесяти метрах от левого борта теплохода.
