Читаем без скачивания Натурщица - Эсми Де Лис

скорость, оставляя позади огни города. Я смотрю в окно и впервые за долгое время чувствую покой. Посторонний шум убаюкивает.

Закрываю глаза. Кажется, с каждым километром я отделяю себя от него. От его мрачной, пугающей одержимости.

* * *

Я открываю глаза от резкого толчка и не сразу понимаю, где нахожусь. Смотрю в окно, автобус уже доехал.

Кавернхолл. Мой родной тихий городок, утонувший в своей размеренности. После шумного нервного Серемора он кажется игрушечным, маленьким и уютным. Узкие улочки тянутся между одинаковыми двухэтажными домами, выкрашенными в пастельные оттенки: бежевый, серый, нежно-голубой.

Фонари вдоль дорог светят тусклым желтым светом, едва разгоняя темноту. Асфальт местами потрескавшийся, тротуары узкие и неровные. Здесь все происходит медленно: редкие прохожие не спешат, соседи здороваются через калитки, а вечерами из окон тянет запахом тушеного мяса, хлеба и тепла.

На центральной площади возвышается скромная ратуша с часами, которые, как всегда, идут неточно. Рядом – старый парк с деревянными лавочками и фонтаном, где когда-то я любила сидеть с книгой. Кавернхолл – это место, где все знают друг друга, и иногда чуть больше, чем хотелось бы.

Я выхожу из автобуса, с трудом удерживая тяжелую дорожную сумку. Сердце все еще колотится – то ли от воспоминаний о Рейзе, то ли от страха, что он мог поехать следом. Но вокруг пусто. Пара пассажиров быстро расходятся, и я остаюсь одна посреди ночного города.

Воздух здесь другой. Чистый, влажный, пропитанный запахом выпечки и дыма из печных труб. Я глубоко вдыхаю, и в груди защемляет. Все это напоминает запах детства.

Мимо тянутся знакомые двухэтажные дома, в окнах горит мягкий желтый свет. На крыльцах раньше сидели пожилые женщины, перешептываясь и наблюдая за проходящими, а где-то вдали лает собака.

На центральной улице я замечаю булочную – ту самую, где когда-то покупала еще теплые пирожки с вишней. Сейчас она закрыта, но я обещаю себе заглянуть туда утром. Напротив – лавка старьевщика с витриной, полной старых часов и книг, которые когда-то казались мне магическими.

Через полчаса такси довозит меня до старого дома на окраине. В окнах горит мягкий желтый свет, и сердце сжимается от щемящей, болезненной нежности. Этот свет словно маяк в том шторме, в который превратилась моя жизнь. Я снова чувствую себя маленькой девочкой, вернувшейся в единственную в мире безопасную гавань.

Подхожу к двери и стучу. Почти сразу на пороге появляется мама в теплом махровом халате. В ее глазах мелькает удивление, которое тут же сменяется безграничной заботой.

– Лили? – Голос мамы обеспокоенный. – Господи, мы не ожидали…

– Привет, мам… и пап, – выдыхаю я. Я стараюсь улыбнуться, но чувствую, как губы предательски дрожат. Лицевые мышцы сводит от напряжения. Я не видела их так давно, и теперь, когда они рядом, моя броня, которую я носила месяцами, начинает идти трещинами.

Отец выходит следом, поправляет очки привычным жестом и смотрит на меня так, словно видит привидение. Он всегда умел читать меня лучше других.

– Что-то случилось? – спрашивает он строго, но я слышу, как за этой строгостью прячется страх. В его глазах мелькает тревога.

К горлу подступает горячий колючий ком. Мне хочется упасть перед ними на колени прямо здесь, на пороге. Хочется зарыдать в голос и рассказать все: про пустой банковский счет, про маску Скульптора, про угрозы, про то, как мне страшно засыпать одной, про Рейза. Хочется, чтобы папа, как в детстве, сказал, что прогонит всех чудовищ.

Но я не могу. Я не имею права втягивать их в этот кошмар. Сглатываю слезы, которые уже жгут глаза, и делаю глубокий вдох, загоняя истерику обратно внутрь.

– Ничего, пап, – отвечаю я поспешно, отводя взгляд, потому что знаю: если посмотрю ему в глаза еще секунду, то сломаюсь. – Просто… у меня выходные. Захотелось немного отдохнуть от суеты колледжа, побыть с вами.

Мама, не задавая больше вопросов, быстро шагает вперед и заключает меня в объятия. Меня накрывает волной родного запаха – выпечки и стирального порошка. Я зажмуриваюсь, изо всех сил сжимая веки, чтобы не дать слезам пролиться. Мои плечи трясутся, и я вцепляюсь в мамин халат.

– Ну, конечно, родная, оставайся столько, сколько нужно, – говорит она мягко, гладя меня по спине.

Я стою в ее объятиях, чувствуя себя самой большой лгуньей на свете, и молюсь только об одном: чтобы они не почувствовали, как бешено колотится мое сердце.

Отец также обнимает меня, берет сумку из моих рук.

Я вхожу в дом. Меня окутывает тепло, аромат свежего хлеба и легкий запах жженого дерева. Все кажется таким знакомым, будто я и не уезжала.

Поднимаюсь на второй этаж и направляюсь в свою комнату. Здесь все почти по-прежнему: светлые обои в мелкий узор, аккуратная кровать с покрывалом, пара старых книг на полке и фотографии на стене. Все тихо. С улицы доносится приглушенный лай собак и редкий шум проезжающих машин.

Я сажусь на кровать, сбрасываю куртку и прячу лицо в ладонях. Слезы больше не текут, но внутри камень, который тяжело давит на грудь.

Дверь мягко приоткрывается, и в комнату входит мама. Невысокая, с добрыми глазами и теплой улыбкой. Волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и мягко обрамляют ее лицо. В руках – поднос, на котором кружки горячего чая и тарелка с булочками.

– Я подумала, ты, наверное, проголодалась, – говорит она тихо, ставя поднос на столик у кровати. – Те самые булочки с вишней, которые ты так любила в детстве.

Я поднимаю глаза и пытаюсь улыбнуться.

– Мам, ты сходила в ту булочную?

– Конечно. – Мама садится рядом и мягко касается моего плеча. – Я прямо как чувствовала. Купила их вчера утром.

Комнату наполняет запах свежей выпечки, и меня охватывает легкая ностальгия. Я снова чувствую себя той самой девочкой, для которой самая большая беда – это провалить экзамен или стать темой школьных сплетен. Беру булочку, отламываю кусочек и кладу в рот. Вкус все тот же, такой сладкий, пряный, с легкой кислинкой вишни.

– Спасибо, мам, – шепчу я, чувствуя, как напряжение внутри понемногу отпускает.

Мама придвигается ближе, смотрит внимательно, с легкой тревогой.

– Ну, рассказывай, как у тебя дела в Сереморе? Учеба? Подруги? – Ее мягкий голос почти убаюкивает.

Я ставлю чашку с чаем на стол и киваю.

– Все нормально… Учеба идет, иногда тяжело, но я справляюсь. Эва и Рори рядом, мы часто проводим время вместе. – Делаю короткую паузу, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Иногда даже удается забыть про все заботы.

– Это хорошо. – Мама чуть улыбается, но взгляд становится серьезнее. Она подбирает слова. – А как Рейз? Вы ведь раньше очень хорошо общались.

Я замираю. В комнате сразу становится холодно. Взгляд падает на ковер, сердце больно сжимается.