Руки Дальвига до сих пор сияли мягким голубым светом, и каждый волосок на кисти превратился в искорку, легко колющую кожу. Он тупо разглядывал свечение, поворачивая ладони перед глазами, потом попытался вытереть их о землю. В разные стороны посыпались искры, а валявшийся рядом труп снова забился в агонии. Кругом стоял невообразимый шум, в котором неразличимо смешались дикие крики, стоны, вопли о пощаде, звон оружия и далекий гул, похожий на рокот порогов большой реки. Дальвиг смог подняться, смутно припоминая, что нужно бежать вперед, чтобы ворваться на улицы города и поучаствовать в захвате добычи. Ему ведь очень нужны деньги и ценности… много денег.
Увязая в грязи и шатаясь из стороны в сторону, он побрел вперед. От края обрыва, где невысокие плетни из обмазанных глиной прутьев играли роль городской стены, не надо было никуда спускаться. Сам город лежал на вершине рукотворной горы, слегка вогнутой, будто гигантское блюдце. Ближайшие дома начинались в двух десятках шагов от того места, где стоял Дальвиг, сражаясь с колдуном. Да, та самая хибара, на которой танцевал старик до тех пор, пока не сгорел в собственной молнии. Достигнув ее, Эт Кобос с хрипением оперся об угол плечом и стал неловко доставать Вальдевул. Рядом, в луже крови, лежал человек с размозженной головой и слетевшим с ноги сапогом, чуть дальше второй сидел у стены со стрелой в одном глазу и выражением ужаса, застывшим в другом. Их грязные тела, сведенные смертными муками, внушали Дальвигу омерзение, и он поспешил отвернуться. Держась за стену одной рукой, а во второй кое-как волоча ставший особенно тяжелым меч, он поплелся дальше. Вопящие люди бегали по улицам тут и там. Эт Кобос окончательно утратил связь с реальным миром и перестал понимать, кто же это такие – союзники или противники? Впрочем, они на него не обращали ни малейшего внимания, занимаясь важными делами – вырывая из рук друг у друга вороха лохмотьев и тусклые побрякушки, жалобно булькающие бурдюки и длинные полосы вяленого мяса. Какой-то рослый вояка с забрызганным кровью лицом за ногу выволакивал из глиняной хижины воющую женщину. Нога была с бледной, очень грязной кожей и фиолетовыми синяками. Рядом двое щуплых коротышек срывали одежды с толстой старухи, которая безучастно смотрела в небо. Дальвиг поспешил отвернуться – но с другой стороны один из телохранителей Ямуги, с меховой опушкой на колпаке, безжалостно бил по лицу ребенка лет двенадцати. Тонкие ручки его безвольно болтались в такт ударам… Дальвиг напрягся, словно пытаясь поднять меч и проткнуть спину насильника, но не смог. У него не было сил – или желания? Тяжело вздохнув и прикрыв глаза, он двинулся прочь, подальше от криков и жутких звуков ударов. Что же делать? Ведь он сам способствовал тому, что сейчас творится на улицах. Можно оправдывать себя, говорить себе: куда деваться, такова судьба всех взятых городов! Если б не Дальвиг, здесь бы грабили и убивали другие люди, всего-то. Он не виноват.
Ноги сами собой принесли Эт Кобоса к большому дому. Как и самая последняя хижина, он был сделан с глиняными стенами – только здесь они поднимались на высоту двух человеческих ростов. Из стен торчали концы прутьев, служивших, видно, строителям каркасом. Несколько человек, ссорившихся у дверного проема, завидев волшебника, почтительно расступились. Дальвиг забрался внутрь – чем бы здесь ни закрывали вход, эту штуку давно снесли. Посреди дома стояла круглая, грубо слепленная печь с большими дырами для закладки топлива, из которых тянулись вверх тонкие струйки дыма. Словно в шатрах и палатках, стены шли по кругу, без углов, без деления на комнаты. Везде валялось в полном беспорядке тряпье, затоптанное, сбитое в неприглядные кучи, разинувшие пасти сундуки, располосованные мечами ковры, перевернутые низкие столики. Впрочем, убогость и грязь здесь явно поселились задолго до пришествия захватчиков, а вонь стояла такая, что у Дальвига немедленно засвербило в носу.
Одна из бесформенных куч вдруг превратилась в женщину с голыми грудями и руками, которая пронзительно закричала. Кинувшись к Дальвигу не вставая с колен, она стала толкать его прочь из дома. Как по команде, в дальнем, темном углу заревели детские голоса и замельтешили маленькие тени. Повинуясь толчкам, словно бесчувственный куль, Эт Кобос покинул зловонный дом, но свежего воздуха ему вдохнуть было не суждено… На улице резко пахло дымом и кровью.
– Как же это отвратительно, чудовищно, мерзко! – шептал он на ходу, из последних сил спеша убраться подальше от домов, от криков, от звуков и запахов.
– Что, колдун, растерял всю мужскую удаль? – злобно воскликнул кто-то рядом. Краем глаза Дальвиг видел, как несколько теней скользнули в тот дом, который он только что покинул, и оттуда немедленно послышались истошные вопли. Вжав голову в плечи, Эт Кобос попытался отрезать от себя весь окружающий мир целиком.
В скором времени он миновал осыпь и двинулся вдоль «городского склона», ничуть не заботясь о том, что по пути могут попасться недобитые враги или несработавшие еще ловушки. Казалось, здесь и не было никакого штурма – лишь редкие трупы, которые вполне можно принять за комья земли или камни. Тишина, только далекий и очень слабый гомон долетает из-за стены. Мерно передвигая шаркающие ноги, Дальвиг тупо размышлял над тем, на какой путь он вступил. Кровь и грязь, но не та, что получается, если полить дождем пыльную землю, а другая, порождаемая человеком. Куда деться от этого? Как противостоять и идти вперед, к цели, не поддаваясь кричащему от ужаса сознанию? Ведь он только хотел отомстить Симе и другим злодеям, но никак не собирался приносить смерть и нечто даже худшее, чем смерть, убогим и несчастным жителям этого городишки. Они вызывали разом брезгливость и жалость, но никак не ярость и желание убить. В тот момент Дальвиг почти ненавидел себя и не имел сил, чтобы избавиться от навязчивых мыслей о собственной неправоте.
Через некоторое время его внимание привлекли новые звуки, долетавшие спереди. Он поднял взгляд и с удивлением обнаружил, что видит восточную стену города, дорогу, ленивой змеей поднимающуюся к воротам, и череду земляных валов, перерезавших ее тело. Здесь, несмотря на то что город уже пал, до сих пор шла битва. Солдаты Ргола, узнаваемые по тусклому блеску металлических доспехов, сражались в гуще однообразно серой массы кочевников – издалека невозможно было разобрать, кто из них дерется на чьей стороне. Два вала уже пали, засыпанные телами защитников и нападавших, но третий еще держался, и люди кишели на его склонах и гребне, как муравьи на муравейнике.
Ргол находился у первого вала, возлежа на огромных носилках, в ворохе пышных красных и розовых подушек. Сверху, от несуществующих солнечных лучей его прикрывал тяжелый тент из голубого и зеленого бархата, а у ручек носилок стояло десятка два согбенных девушек в полосатых нарядах. Еще несколько тел в ярких нарядах лежали рядом, очевидно, убитые прилетевшими со стен стрелами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
