Все может быть, голубчик!
Но как бы то ни было, а кое-что вы уже отыскали…
— Что вы имеете в виду? — спросил я.
— Как что? Повесть-легенду о волхве Бомелии, Иоанне Васильевиче Грозном, нижегородском купце Михаиле Костромине и выдающемся механике-самоучке, часовщике-кудеснике Иване Петровиче Кулибине, память о котором живет в России и по сей день…
«Так, так, так, так», — подтвердили сказанное Василием Петровичем висящие на стене голубые ходики в виде избушки.
ЭДУАРД ХРУЦКИЙ
НОЧНОЙ «ЗАКОН»
Война прокатилась по этой земле и ушла на Запад. Остался полуразрушенный город, разбитые дороги, сожженные деревни, и лес остался. Война обтекла его, она прошла по дорогам и равнинам, оставляя лес за своей спиной.
Война ушла, а лес продолжал жить своей особенной, никому не понятной жизнью. Там разрывались мины, внезапно возникала яростная автоматная стрельба, вдруг слышался одиночный выстрел, а порой раздавался протяжный и страшный крик человека, прощающегося с жизнью. Он протянулся на многие километры, этот лес. И жизнь его была непонятна и страшна, как и силуэты людей, появляющиеся перед заходом солнца и исчезающие с рассветом.
Деревня Смолы. 3 сентября 1944 г. 18.00—24.00.
День уходил. Еще один многотрудный военный день осени сорок четвертого года. Война оставила на этой земле разбитые дороги.
По этим дорогам на запад шли войска, ползли машины и танки. На запад, на запад, на запад.
День уходил. Крестьяне, закончив работу на полях, закрыв глаза от солнца ладонью, смотрели на бесконечный поток солдат и машин.
Широколобый «Додж 3/4» свернул с основной дороги и по пыльному проселку пошел в сторону деревни, приткнувшейся у леса.
По улицам деревни возвращались с работы крестьяне, коровы, мыча, тыкались в ворота домов.
«Додж» въехал в деревню, и шофер, совсем молодой парнишка, резко затормозил. Улицу важно переходили гуси.
— Ты аккуратнее, Ковалев, — недовольно сказал капитан в шерстяной прожженной пилотке.
«Додж» медленно подкатил к покосившейся хате, на которой висел выгоревший на солнце красный флаг.
С крыльца, опираясь на костыли, сошел человек в застиранной до белизны гимнастерке, в старой пограничной фуражке с когда-то зеленым верхом.
Был он туго перепоясан ремнем с кобурой и совсем бы смог сойти за кадрового сержанта, если бы не грубо выточенный протез на левой ноге.
— Председатель сельсовета? — спросил вылезший из машины капитан.
— Он самый, Андрей Волощук, — председатель откозырял.
— Кадровый?
— Был старшиной заставы, потом партизанил, а теперь вроде в обоз списали.
— Ничего, старшина, — капитан улыбнулся, — и здесь тоже служба не сахар.
Водитель вылез, достал ведро, опустил его в колодец, начал заливать в радиатор воду.
— Ты бы, Ковалев, сначала нас напоил, — спрыгнул на землю один из солдат.
— Поспеешь, машина больше тебя хочет.
Подошли двое крестьян, протянули кринки с молоком.
— Понимают солдата, — усмехнулся Волощук, — сами служили еще в старой армии.
— Как мне быстрее доехать до Гродно? — спросил капитан.
— Так зачем же вы с дороги свернули?
— По карте через лес вдвое короче.
— Не всегда короче та дорога, которая короче.
— Не понял, старшина?
— Лес, он и есть лес. Там всего хватает.
— Банды?
Волощук посмотрел на темнеющий в сумерках лес.
— Всякое там. Одним словом, гиблый лес.
— Пугаешь. Дело у нас неотложное, потом мы фронтовики, и четыре автомата не шутка.
— Смотрите.
— Прощай, старшина. Заводи, Ковалев.
«Додж» запылил по дороге. Он скрылся за поворотом, и гул мотора исчез в лесу.
Над селом опустилась ночь. Повисла похожая на фонарь луна. Никого. Только, прячась в тени плетней, проковыляла по улицам странная в размытом лунном свете фигура человека.
Волощука разбудил выстрел, и он, еще не проснувшись и не понимая, сон это или явь, расслабленно-бессмысленно лежал, прислушиваясь, в душной темноте хаты.
Звук автоматной очереди вернул его к реальности, и он вскочил, выдернул из-под подушки наган, по звуку стараясь определить, где стреляют.
И снова прогрохотал автомат, потом еще и еще. Волощук, натягивая брюки и ища костыли, насчитал пять длинных, видимо, в полдиска ППШ очередей.
Неумело прыгая на костылях в темной хате, он добрался до сеней и откинул тяжелую щеколду.
Над деревней висела луна, и в мертвенно-желтом свете ее дома деревни и лес за ними казались расплывчато-зыбкими и нереальными.
Опять хлопнул одинокий выстрел где-то совсем рядом и взревел автомобильный мотор. Волощук, подпрыгивая на костылях, едва успел добраться до забора, как на дорогу выскочил тупорылый «додж» с погашенными фарами. В движении его и нечеткой графике очертаний таилось столько непонятной опасности, что Волощук, упав у плетня, вскинул наган и трижды выстрелил по машине.
Трах!
Трах!
Трах!
Выстрелил и перекатился к колодцу.
Из машины зло и хлестко ответили автоматы, трассирующие пули, обрубая листву, впились в бревна избы, загораясь причудливо и ярко. Со звоном посыпалось стекло, рухнул срезанный, словно пилой, стояк навеса.
Волощук, встав на колени, пополз за полуразвалившийся колодезный сруб, ведя револьверным стволом, пытаясь хоть раз выстрелить прицельно.
Но машина уже промчалась мимо его дома и, тяжело урча мотором, уходила в конец села к лесной дороге. Волощук сунул руку в карман, где насыпью лежали патроны к нагану. Вдалеке снова ударил автомат, и ему сразу же ответили длинные и злые очереди. Волощук перезарядил наган. Прислушался. Стрельба прекратилась. Только слышен был удаляющийся шум автомобильного мотора.
Обдирая колени, он пополз к дому, нащупывая руками костыли. Вот один и рядом второй. Теперь Волощук встал и, переваливаясь, заковылял к калитке.
Все так же висела луна над селом, и дома в наступившей тишине показались пустыми и безлюдными.
С трудом передвигаясь на костылях, Волощук вышел на дорогу и остановился, не зная, что делать и куда идти. Луна разломала его тень, и она уродливо и длинно легла на серебристый песок улицы.
Тихо. Непонятная и страшная тишина села таила опасность.
Внезапно он услышал шаги. По дороге кто-то бежал, тяжело стуча коваными сапогами. Уходить было поздно, и Волощук, удобнее уперев костыли в землю, поднял наган.
Темная фигура уже различима на дороге.
— Стой!
— Председатель! Волощук, — донеслось из темноты. — Не стреляй. Слышь? Я это, Гончак.
