Читаем без скачивания Сердце зверя - Татьяна Корсакова

Он ел жадно, так, словно голодал несколько дней. Впрочем, так ведь оно и было.

– Хорошо. – Кайсы поглядывал на него из-под своей лохматой шапки. – Аппетит есть, значит, силы вернутся.

Они и в правду возвращались. С каждой ложкой похлебки.

– А что в городе? – спросил Дмитрий с набитым ртом. – Тихо?

– Каждое утро кого-нибудь да находят. Сегодня ночью тварь пастуха выпотрошила, как куренка. И стадо все положила, просто так, ради забавы.

Сказанное было странным: какие забавы у безмозглого зверя? Вот только был ли зверь безмозглым? Дмитрий помнил устремленный на него взгляд, и взгляд этот казался осмысленным, почти человеческим. Хоть и быть такого никак не могло. Верно, почудилось со страху. Он ведь испугался тогда не на шутку, ужас испытал такой, что до сих пор волосы от воспоминаний встают дыбом.

– А если облава? – спросил он, хлебным мякишем вытирая дно опустевшей миски. – Если его выследить и убить?

– Боятся людишки. – Кайсы пожал плечами, своим любимым ножом отрезал Дмитрию шмат сала, положил на краюху хлеба. – В лес теперь без особой нужды никто не ходит. Злотников, похоже, прав оказался, Водовозов от прииска своего откажется, потому как дураков больше нет шкурой своей рисковать.

– А Сергей Демидович, что же, от затеи своей отказываться не собирается? Не боится? – спросил Дмитрий.

Прежде чем ответить, Кайсы вытер лезвие ножа краем полотенца, а потом сказал неожиданно жестко:

– Ехал бы ты отсюдова, парень, пока не поздно.

– Уже поздно. – Дмитрий посмотрел на свои раны. – У меня теперь здесь личный интерес.

Он не бравировал и не кривил душой, когда говорил про личный интерес. Не сможет он после случившегося забыть обо всем и уехать, не разобравшись. Самому бы себе не простил такого бегства.

– Пускай фон Рихтер уезжает, если боится.

– Фон Рихтер, говоришь? – Кайсы глянул на него искоса, острием ножа принялся чистить ногти. – А профессор тоже никуда уезжать не собирается. Не нравится он мне, – добавил после небольшой паузы. – Нечисто что-то с ним.

– Что именно нечисто? – спросил Дмитрий.

– Не пойму пока. Считай, что это чуйка охотничья. Кстати, ты его ружье видел? Хорошее ружье, толковое, даром что выглядит как побрякушка. Темнит что-то профессор. Я его у реки возле лагеря видел, за день до того, как вы там объявились. Что ему одному так далеко от города делать?

– Не знаю. – Дмитрий и в самом деле не знал.

– И той ночью я ведь от костра отошел, потому что увидел, что его нет. Подумал, вот сейчас дурака зверь загрызет, а мне отвечай.

– А зверь едва не загрыз другого дурака, – сказал Дмитрий с невеселой усмешкой.

– Не уедешь из Чернокаменска? – спросил Кайсы, уже понимая, каким будет ответ.

– Не уеду.

– Значит, и в самом деле дурак. Когда беда случится, некого тебе винить будет.

– Ничего не случится. – Дмитрию вдруг стало жарко от накатившей злости. Кто он вообще такой, этот дикий мужик, чтобы учить его жизни?! А с волком – или что это был за зверь! – он сам разберется. Теперь это его личное дело!

Кайсы молча забрал миску и вышел, оставляя Дмитрия наедине с собственной неловкостью и растерянностью.

А вечером пришла Софья. Дмитрий почуял ее еще на улице. То есть не почуял, конечно, а услышал, узнал по походке, а потом и по голосу.

– Как он, Никитична? – спросила она шепотом.

– Слава богу, очнулся. Про тебя спрашивал.

И ничего он не спрашивал! Дмитрий, несмотря на жару, до подбородка натянул одеяло и тут же подумал, что выглядит полным дураком. Что уже прятаться, если она и так его беспомощность видела?

– Рудазов, ну ни на минутку вас одного оставить нельзя! – В комнату Софья вошла бодрым шагом, остановилась у кровати, уперлась кулаками в бока. – Вечно вы в какую-нибудь историю попадете!

Она улыбалась неестественно бодрой улыбкой, но взгляд ее был одновременно растерянный и настороженный, словно она не чаяла его больше увидеть.

Он тоже улыбнулся так же бодро и смущенно, сказал церемонно:

– Рад видеть вас, Софья Петровна.

– Как вы себя чувствуете? – От церемоний она отмахнулась, придвинула к кровати табурет, уселась.

– Хорошо. Замечательно, я бы даже сказал.

Но она не поверила, осторожно, точно опасаясь причинить Дмитрию боль, потрогала повязки. От ее пальцев пахло цветочным мылом и шоколадом. От шоколада он сейчас не отказался бы.

– У вас была такая рана… И кожа бледная, как у покойника.

Она и сама была бледной, под глазами залегли темные тени. Не удивительно. Если верить Никитичне, день она проводила на острове, а ночь с ним. Поспать он ей точно не давал своими криками.

– А вы, Софья Петровна, выглядите прекрасно! – соврал, но лишь самую малость. Даже с тенями под глазами она была хороша. Странно, что раньше ему так не казалось. Казалось – обыкновенная девица, излишне самостоятельная, излишне досужая.

– Подхалим вы, Рудазов, – не поверила, но на щеках полыхнул румянец, делая ее еще краше. – Я ж не для того к вам пришла, чтобы комплименты выслушивать.

А зачем она пришла? Зачем ночи напролет просиживала рядом с ним, случайным знакомцем? Из жалости?

Спрашивать ему не пришлось, сама рассказала.

– Я по делу. Этот ваш охотник, – Софья наморщила носик, давая понять, как именно она относится к Кайсы, – престранный тип. На рану вашу мне смотреть не давал, боялся, что я в обморок грохнусь. Я – и в обморок!

Бравирует. Той ночью, когда Софья спасла его от зверя в первый раз, в обморок она, может, и не упала, но испугалась изрядно. А он испугался за нее, за ее рассудок. Оттого и ноги ее босые, окровавленные, мыл с особенной тщательностью, чтобы не осталось у нее страшных воспоминаний. Но вслух Дмитрий сказал другое:

– Вы очень смелая барышня, Софья Петровна.

И пахнет от нее вкусно. Шоколадом даже сильнее, чем мылом.

– Рудазов, мне нужно увидеть вашу рану, – сказала она шепотом.

– Зачем?

– Просто нужно. Покажите. Ну что вам стоит? – и, не дожидаясь разрешения, потянула за край одеяла.

Испугается? Почувствует брезгливость и отвращение? Да что бы ни почувствовала, пускай!

– При одном условии. – Дмитрий одеяло не выпускал, держал крепко.

– При каком? – Она насторожилась и нахмурилась.

– Я знаю, у вас есть шоколад. Очень хочется шоколаду, Софья Петровна.

– Откуда?.. – Она посмотрела на него так, словно он только что сотворил нечто из ряда вон выходящее. – Откуда знаете про шоколад?

– Учуял, – сказал Дмитрий и виновато улыбнулся. – А еще мыло. Цветочное.

– Шоколад я из Перми привезла. И мыло тоже. Подумала, что может не оказаться в этой глуши таких полезных вещей. – Она запнулась, посмотрела строго, а потом добавила: – Но мы сейчас не о том, мы о вашей ране. Показывайте! Будет вам шоколад!

С повязкой она управилась быстро, не морщилась, не кривилась брезгливо, на раны его смотрела с жадным каким-то любопытством. Даже пальчиком осторожно потрогала.

– Больно? – спросила все так же шепотом.

– Уже нет. – Он покачал головой.

– А профессор фон Рихтер рассказывал, что раны у вас страшные были, что с ранами такими люди не живут.

– Получается, живут. – Дмитрий смущенно улыбнулся.

– И что этот странный Кайсы налил вам в рану раскаленного железа. Дикость какая…

– Серебра, а не железа. Может, и дикость, но, как видите, помогло.

– Вижу. – Она снова погладила его пальчиком, и от прикосновения по коже пробежала дрожь. – Всяко лучше, чем в первый день. Многим лучше, – добавила она задумчиво. – Но вам было очень больно.

– Я не помню.

– Зато я помню, – заявила Софья очень серьезно и добавила совсем уж тихо: – Рудазов, вам нужно уехать. В Чернокаменске и на острове опасно.

И вот опять! Уже даже неинтересно такое слышать. А из уст девицы так и вовсе обидно.

– Софья Петровна, – сказал он тоже тихо, так, что ей пришлось приблизить свое лицо к его лицу почти вплотную, так, что запах шоколада сделался особенно отчетливым, – я вам очень признателен за заботу, но не вмешивались бы вы не в свое дело.

Она обиделась. Отшатнулась, спину выпрямила, а потом отчеканила убийственно ледяным тоном:

– Прошу прощения, господин Рудазов, что посмела вмешаться. Вижу, вы уже идете на поправку, так что не буду вам надоедать, – и встала так порывисто, что едва не опрокинула табурет. – А шоколад я передам Никитичне, – бросила она уже с порога.

– Софья Петровна, вы меня неправильно поняли. – Не хотел он ее обижать, разве что немножко урезонить, дать понять, что есть дела, которые женщин, даже таких смелых, как она, никоим образом не должны касаться. Но вот обиделась, даже не обернулась.

– Я все правильно поняла, Дмитрий Евгеньевич, не переживайте, – и ушла, аккуратно притворив за собой дверь.

А шоколадные конфеты в красивых золотистых обертках вечером принесла Дмитрию Никитична.

– Поругались, что ли? – спросила, выкладывая конфеты прямо поверх одеяла. – Так это ничего. Соня – девка, конечно, горячая, но отходчивая. Вот конфетки шоколадные тебе передала, чтобы поправлялся.