Так что он мог догадаться, что она дома — и сидит сейчас и слушает, что он ей говорит. И хотя в этом не было ничего удивительного, все равно возникало ощущение, словно он наблюдает за ней сейчас.
— Значит, побеседовать со мной не хочешь, — спокойно констатировал голос. Он не был озлоблен, он, как всегда, был весел и самоуверен. — С журналистами, значит, с удовольствием — а как со мной, так никакого желания. Или такой известной стала, что лишь бы с кем не общаешься? Ну хочешь, интервью у тебя возьму? А что — запросто. Вопросы-то задам поинтересней, чем эти тебе задавали. Ну так берешь трубку-то?
Она не сводила с телефона глаз. Точнее — с той маленькой белой пластмассовой приставки, которая записывала сейчас его речь. Наверное, надо было встать и убрать звук — но прикоснуться к автоответчику было все равно что прикоснуться к нему. Это было глупо — но ей и раньше казалось, что автоответчик всякий раз оживает, когда кто-то беседует с ней через него, и становится частичкой плоти и духа говорящего.
— Так чего молчишь, Марина? Ты, случаем, не испугалась? Меня чего бояться — я тебе добра желаю. Да и ты ведь смелая у нас — и в свидетели пошла, и засветилась, и с милицией вон воюешь за правду. У тебя машину поджигают, намекают, чтоб молчала, — так ты еще больший шум поднимаешь. Даже я проникся. Ну а тут чего? Ты давай трубочку-то бери — жду же…
Она вдруг подумала, что он стопроцентно уверен, что она дома, — он так звучал. А значит, он за ней следил — почему нет, собственно? И видел, как ее привезли вечером, видел, как часа через четыре погас свет в окне, — а если просидел всю ночь у подъезда, то видел, что она не выходила. И теперь вот звонит из автомата с угла дома напротив — или даже по мобильному.
— Ладно, не хочешь говорить — тогда слушай! — Голос отбросил веселость, став жестче и резче. — Кончай ты в это лезть — мой тебе совет. В плохую историю ты вляпалась — в очень плохую. И сама не понимаешь, чем все кончиться может. А я за тебя болею, можно сказать, — вот и советую. Машина твоя — это так, первое предупреждение, считай. А в следующий раз посерьезнее предупредят — а то и вообще… Вот посиди и подумай — нужны тебе такие приключения? За правду воевать — дело хлопотное. Да и на кой тебе эта правда?
Голос хохотнул, снова веселея, — словно на время вырвался из-под контроля хозяина, а вот сейчас вернулся обратно.
— Я тут по телевизору смотрел тебя, и в газете читал, и все думаю — то ли ты и впрямь такая наивная, то ли прикидываешься? Вот сейчас разговор наш опять пишешь — значит, непростая ты. А послушать тебя да почитать — ну проще некуда. Но я ж за тебя, я в твою наивность верю. А раз наивная, так послушай умного человека — кончай светиться. И милицию послушай — они ж тебе тоже добра желают. Поняла? Или лично объяснить, чтоб доходчивей? Ты подумай, в общем, Марина Польских, — стоит ли нам с тобой встречаться. Я, конечно, за, а вот как ты — посмотрим. Тебе решать…
Голос усмехнулся и пропал. Превратившись в короткие частые гудки. Неприятные, неприветливые, злые. А потом громко щелкнула в старом автоответчике решившая остановиться кассета. И наконец наступила тишина. Но она продолжала сидеть неподвижно и молча. И вздрогнула, когда телефон зазвонил снова.
— Марина, это лейтенант Мыльников… Андрей… — Человек на том конце провода явно нервничал. — Я вам что хотел сказать, Марина, — только между нами. Начальство тут рвет и мечет — ну по поводу передачи вчерашней и интервью в сегодняшней газете. Зря вы так, Марина, — я же вчера, когда от вас на работу приехал, кассету отдал, где угрожают вам, и вроде объяснил все, и начальство вроде нормально отнеслось. А теперь еще хуже стало. Я тут вроде объяснял, что, может, вранье в газете, что, может, вы сказали всего пару слов — ну нервничали из-за машины, могли чего-то такое неправильное сказать, — а они раздули. А мне теперь и не верит никто. Тут вообще такое творится… Вы меня, конечно, не услышите сегодня, вы уехали куда-то, я так понимаю. Но я вас прошу — когда вернетесь, домой мне позвоните, ладно? Через неделю, через две — все равно. Номер помните? Ну давайте продиктую еще раз на всякий случай. И я вас прошу, Марина, — не говорите вы ни с кем больше. Хотя вы меня все равно не слышите…
В нервном, дрожащем голосе Мыльникова, кроме волнения, чувствовалась тоска. Видно, ему и вправду досталось. Видно, он и вправду переживал не только за себя, но и за нее. По крайней мере звонил он явно сам — и на собственный страх и риск, потому что хамелеон вряд ли одобрил бы такую инициативу.
Она слабо улыбнулась, благодаря Мыльникова за поддержку. В конце концов, во всей этой истории он был единственным, кто хоть частично ее поддерживал. Если не считать Виктора — который, конечно, помогал советами, но при этом был в стороне, да и в реальности все происходило иначе, чем в его рассказах. Так что ей и правда было приятно, что Мыльников ее предупредил, что милиция на нее теперь еще сильнее озлоблена. Но все же неприятного в его звонке было куда больше — потому улыбка и вышла слабой, призрачной почти.
Что ж, все получалось одно к одному — вчерашняя поездка на кладбище против своей воли, неожиданное продолжение, с утра звонок этого и, наконец, Мыльников с плохими вестями. Она, конечно, слышала, что беда одна никогда не приходит, — но на практике убеждалась в этом впервые. Ничего такого серьезного с ней раньше не происходило, а мелкие неприятности она игнорировала, не вдумываясь в них, не анализируя ничего, сразу выбрасывая все из головы. Ну может, лишь эмоционально переваривая — да и то недолго. А вот теперь за мелкими неприятностями следовали те, что были покрупнее. И не исключено, что впереди были куда более серьезные проблемы. Хотя ей и то, что уже было, казалось чересчур.
Надо было бы выйти за газетой — все-таки обещали огромную статью, и, видимо, все вышло, как Кочкин и обещал, раз и голос этот ей про статью говорил, и Мыльников. Все, в общем, видели — кроме нее. Но выходить было страшно. Потому что там могли ждать эти на джипе. Они не собирались ее навещать — длинный оставил ей свой мобильный, а уходя, сказал, что они созвонятся сегодня, она ему или он ей, ее телефон ему в милиции дали вместе с адресом, — но мало ли что. Эти жуткие типы — непредсказуемые, неуравновешенные, дико злобные — вполне могли передумать. Или им что-то могло прийти в их тупые головы. А встречаться с ними ей совсем не хотелось…
…Она вдруг вспомнила, как вчера они приехали на кладбище — Хованское, кажется, что-то такое было написано на входе. И толпу людей у могилы вспомнила, и купу цветов, и священника, читающего молитву по бумажке и вечно забывающего имя раба Божьего, чью душу следовало упокоить. Даже он, нуждаясь в подсказке, неохотно и с испугом оглядывался на тех, кто стоял рядом с ним, — так что уж говорить про нее?
