И он с презрением посмотрел на Артура. «Сморчок какой-то по сравнению с Бэдом. Я люблю своего отца», – мысленно воскликнул он и ощутил самую настоящую боль в сердце. Напряжение было невыносимым.
Маргарет нутром чувствовала, в каком смятении находится Том. «Голова у бедного парня должно быть идет кругом. Его матерью все эти годы была Лаура, чудесная женщина. Что могу значить для него я? Захочет ли он когда-нибудь поближе узнать нас? О нем хорошо заботились, его хорошо воспитали. Я заметила, как он отодвинул для Лауры стул. Между двумя передними зубами у него крошечная щелочка, как и у Холли. Сможем ли мы лучше узнать тебя? Бедный Том. У меня самой голова идет кругом».
«Не нужно было оставаться на ленч, – думала Лаура. – Мы все чувствуем себя неловко. Но они руководствовались самыми добрыми побуждениями. Они хорошие люди, сразу видно. Родители мягкие и деликатные. И девушка очень симпатичная, умненькая, ясноглазая, такая женственная с этим рюшем на воротнике и позвякивающими браслетами. Старики тоже культурные люди. У ее отца такой образный язык, хотя и говорит он с сильным акцентом. Здесь рос мой ребенок. Он сидел на одном из этих стульев». Она проговорила, как бы размышляя вслух:
– Когда я в первый раз увидела фотографию Питера, мне показалось, что он близнец Тимми.
Том пришел в ярость. С трудом он сдержал готовые сорваться с языка слова. «Нет! Тимми мой брат, мой, ты слышишь? Он любит меня, я учу его играть в бейсбол, плавать, я забочусь о нем, я все знаю о его лекарствах, и о кислородной подушке. Я, ты слышишь?»
Он бросил на Лауру гневный и одновременно страдальческий взгляд, которого она не заметила.
Зато заметил Артур. «Трудное Лауре предстоит пережить время, прежде чем все как-то уляжется. – Артур внимательно наблюдал за ней. – Прекрасный образец нордического типа. В старой Европе она могла быть бы герцогиней, изящной и элегантной. Муж был совсем другим – недалекий «старина Бэд», по словам Ральфа. Да, – размышлял Артур, – Том рос, испытывая на себе диаметрально противоположное влияние. Конечно, ему все случившееся представляется каким-то безумием. А какой ужас, какое смущение он должен испытывать». Но еще Артуру казалось, что он угадывает в Томе настоящую ненависть. Дай-то Бог, чтобы он ошибался. Он хотел любить этого своего сына.
Внезапно разговор резко оборвался, словно никто не мог больше придумать ни одной фразы. Альберт попытался заполнить тягостную паузу. Он с живым интересом проговорил:
– До ноября осталось каких-то два месяца. По словам Ральфа, они идут вровень.
– Ральфу предстоит выдержать настоящее сражение, – вставил Мелвин.
– Он справится, – ответил Альберт. – У Ральфа под бархатной оболочкой стальной каркас. Он жесткий парень.
– Отец имеет в виду жесткость в хорошем смысле, – пояснил Артур, обращаясь к Лауре. – Ральф наш давнишний друг, мы его хорошо знаем и, могу вас заверить, такого чудесного человека редко встретишь.
Лаура улыбнулась.
– Я давно решила голосовать за него. Я впервые узнала о нем года два-три назад, когда услышала его выступление. Мне оно понравилось. Я помню, он весьма разумно говорил о сохранении свободных земель, о правильном использовании земельных угодий и хищническом отношении к земле.
– Он родом из сельской местности, – объяснила Маргарет. – Он хочет сберечь землю для будущих поколений.
– Он хочет не только сохранить землю, – добавил Артур. – Он думает о хороших школах, хороших домах и, что самое важное, о человеческой порядочности, умении заботиться о своем ближнем. Без этого вся система полетит в тартарары. Ральф это понимает.
– Скажи это Джиму Джонсону и его сторонникам, – фыркнул Мелвин. – Замаскированные куклукс-клановцы. Впрочем, сам Джим далеко не дурак. Не следует его недооценивать. Он знает, чем можно привлечь людей на свою сторону, особенно молодежь в университетах. Да, – горячо продолжал он, – Ральфу предстоит нелегкая битва. Включите телевизор – и Джонсон тут как тут. Откройте журнал, да что там говорить, и открывать-то не надо, на прошлой неделе оба еженедельника поместили на обложке его фотографию – в восьмисотдолларовом костюме и с этой его улыбочкой пай-мальчика.
«Это уже слишком», – подумал Том. На этот раз он не смолчит, хотя до этого и решил не открывать рта и стоически вынести все испытания этого безумного дня, который он проводит в обществе абсолютно чуждых ему людей. Но этот уродливый длинноносый болтун осмелился высмеять его кумира. Пай-мальчик! Сжигающая его изнутри ярость разом вырвалась наружу, как вытолкнутая из бутылки пробка.
– Я лично знаком с Джимом Джонсоном, – начал он, – и, на мой взгляд, нашему штату, да что там штату, всей стране повезло, что на политической арене появился такой человек. Вы не понимаете, о чем говорите.
Лаура судорожно вздохнула.
– Том, что на тебя нашло? – Она оглядела сидевших за столом. – Это на него не похоже. Он никогда не был таким грубым. Я просто поражена, не знаю, что и сказать.
– А я совсем не удивлена, миссис Райс. – Все головы повернулись к Холли, которая в упор смотрела на Тома. – Я же говорила тебе, что кое-что про тебя знаю. Ты ходишь с девушкой, которая звонит людям по телефону и говорит всякие гадости, многим студентам в общежитии сует под двери записки, в которых поливает их грязью.
– Это ложь, – сказал Том.
– Нет. Брат моей подруги рассказывал, что у вас там есть целая группа таких, как ты. Поганые фанатики. Вы ненавидите всех, кроме самих себя.
«Да, нам не следовало приезжать», – в отчаянии подумала Лаура. У нее закружилась голова. Это было ужасно. Эта девушка, сестра Тома, с решительным ртом и живыми глазами, наверное, читала ту скверную газетенку, в которой он сотрудничал. Она залилась краской стыда.
– Холли, прекрати, – одернула Маргарет дочь, – это возмутительно.
– Да, мам, возмутительно. – Лицо девушки вспыхнуло, глаза от волнения расширились, но голос оставался спокойным. – Том антисемит. И нам лучше сказать об этом прямо. Разве не так? – требовательно обратилась она к Тому.
– Не без причины, наверное, – попробовал защититься он. – Как говорят, дыма без огня не бывает.
– Я так понимаю, ты оправдываешь Гитлера?
Все прекратили есть и, положив вилки на тарелки, в потрясенном молчании уставились на Тома.
– Начать с того, что Гитлер не совершал большей части преступлений, в которых его обвиняют. Все это измышления, пропагандистские штучки.
– Да, большей частью, – голос Холли был холоден как лед. – Ну, а как насчет «меньшей части»? Допустим, ты прав, и он совершил лишь малую толику из того, что ему приписывают. Что тогда?
