— Обучает солдат. Или, вернее будет сказать, наблюдает за учениями. Он бывает там каждый день.
— Как ты думаешь, чего он ждет от меня?
— Он лишь сказал, что ты можешь оставаться здесь, пока не отдохнешь, и чтобы располагался, как дома. Мне нужно послать кого-нибудь на корабль, поэтому если ты скажешь мне, что из твоих пожитков пропало, я скажу, чтобы это принесли.
— Там осталось совсем немного вещей, у меня было мало времени на сборы. Две туники и пара сандалий, завернутых в синий плащ, да еще несколько мелочей — брошь, заколка, подаренная мне матерью, и прочее в таком же роде. — Я дотронулся до складок дорогой туники, в которую был облачен. — Вещи намного хуже этой. Кадал, надеюсь, я смогу служить ему. Он не сказал, что ему от меня нужно?
— Ни слова. Ты же не думаешь, что он поверяет мне свои тайные помыслы, правда? А теперь делай, что он тебе велел, чувствуй себя как дома, держи рот на замке и смотри не попади в беду. Наверное, ты не часто будешь его видеть.
— Я тоже так думаю. Где я буду жить? — спросил я.
— Здесь.
— В этой комнате?
— Маловероятно. Я имел в виду в доме.
Я отодвинул тарелку.
— Кадал, а у милорда Утера есть собственный дом?
Кадал подмигнул мне. У этого коренастого крепкого мужчины с квадратным обветренным лицом и гривой черных волос были маленькие черные глазки, похожие на оливки. Блеск этих глаз свидетельствовал о том, что он точно знал, о чем я подумал, более того, всем в доме было до мельчайших подробностей известно о произошедшем между мной и принцем прошлой ночью.
— Нет, у него нет своего дома. Он тоже живет здесь. Можно сказать, бок о бок.
— Ох…
— Не беспокойся; ты и с ним не часто будешь видеться. Через неделю-другую он отправляется на север. При такой погоде он быстро остынет… В любом случае он, вероятно, уже забыл о тебе.
Кадал ухмыльнулся и вышел из комнаты.
Он был прав. На протяжении последующих двух недель я лишь изредка видел Утера, а потом он отправился с полками на север в экспедицию, задуманную отчасти как военные учения, отчасти как вылазка на поиски провианта. Кадал правильно угадал, что отъезд Утера принесет мне облегчение. Я совсем не сожалел, что оказался вне его досягаемости. Я понимал, что ему не нравилось мое пребывание в доме его брата, но еще больше его раздражало неизменно доброе отношение Амброзия ко мне.
Я полагал, что редко буду видеть моего покровителя после той первой ночи, когда я рассказал ему все, что знал, но Амброзий присылал за мной почти каждый вечер, когда бывал свободен: иногда для того, чтобы расспросить меня и послушать мои рассказы о доме, иногда, испытывая усталость, он приглашал меня поиграть для него или несколько раз предлагал партию в шахматы. К моему удивлению, оказалось, что играем мы на равных; я не думаю, что он мне поддавался. Амброзий говорил, что давно не играл. Обычным развлечением в его лагере были кости, но он не рискнул бы помериться в них удачей с юным прорицателем. Шахматы же скорее были сродни математике, нежели волшебству, и, следовательно, не так восприимчивы к тайным искусствам.
Амброзий сдержал свое слово и объяснил мне то, что я увидел в ту ночь у стоячего камня. Думаю, если бы он велел, я бы забыл об увиденном, как о случайном сне. Со временем видение поблекло в моей памяти, и я уже готов был счесть его сном, навеянным холодом, голодом и смутными воспоминаниями о полустертых рисунках на крышке римского сундука в моей комнате в Маридунуме: упавший на колени бык и человек с ножом в руке под звездным куполом неба. Но когда Амброзий заговорил об этом, я понял, что видел больше, чем было изображено на картинке.
Я видел бога солдат, Слово, Свет, Божественного Пастыря, посредника между единым Богом и человеком. Я видел Митру, пришедшего из Азии тысячу лет назад. По словам Амброзия, он был рожден в пещере посреди зимы, в час, когда пастухи стерегут свои стада и в небе ярко сияют звезды; он был рожден из земли и света и выпрыгнул из скалы с факелом в левой руке и ножом в правой. Митра убил быка, чтобы пролитая кровь дала жизнь и плодородие земле, а затем, когда он в последний раз отведал хлеба с вином, его призвали на небо. Он был богом силы и кротости, мужества и сдержанности. «Солдатский бог, — повторил Амброзий. — Вот почему мы восстановили здесь его культ, чтобы по примеру римских армий объединить вождей и мелких царьков всех языков и верований, кто стал в наши ряды. О мистериях Митры я рассказать тебе не могу, поскольку это воспрещено, но знай, что когда я и мои командиры встретились в ту ночь для церемонии мистерий, твой рассказ о хлебе, вине и убийстве быка означал для нас, что ты видел намного больше того, о чем нам позволено даже говорить вслух. Возможно, однажды ты все узнаешь. Но до тех пор будь осторожен, и если тебя станут расспрашивать о твоем видении, помни, что это был лишь сон. Понимаешь?»
Я кивнул, но меня внезапно захватило кое-что из сказанного им. Я вспомнил о матери и ее христианских священниках, о Галапасе и колодце Мирддина, о том, что можно увидеть в воде и услышать в ветре.
— Ты хочешь, чтобы я присоединился к культу Митры?
— Мужчина берет силу там, где она достается, — повторил он. — Ты сказал, что не знаешь, рука какого бога ведет тебя; возможно, ты ступил на тропу Митры, который привел тебя ко мне. Посмотрим. Как бы то ни было, он останется богом армии, и нам понадобится его покровительство… А теперь принеси арфу и, будь добр, спой для меня.
Так складывались наши отношения. Он обходился со мной как с настоящим принцем; со мной не обходились так даже в доме моего деда, где я по крайней мере имел на это некоторое право.
Кадала определили моим личным слугой. Я поначалу думал, что ему это будет в обиду, ведь после того как он прислуживал самому Амброзию, его приставили к какому-то мальчишке, но он, по-видимому, не возражал, и у меня создалось впечатление, что Кадал был даже польщен. Вскоре мы были уже накоротке; поскольку в доме не было других ребят моего возраста, Кадал повсюду сопровождал меня. Мне также дали коня. Сначала мне предложили лошадь из собственной конюшни Амброзия, но, проездив на нем лишь день, я со стыдом должен был попросить коня, более подходившего мне по росту, после чего мне дали невысокого серого жеребца, ростом не больше пони, которого — в приступе тоски по дому — я назвал Астером.
Так шли первые дни. В сопровождении Кадала я ежедневно выезжал осматривать окрестности; земля по-прежнему была скована морозом, но вскоре мороз сменился дождем — и поля превратились в сплошную разбитую хлябь, а дороги развезло. Днем и ночью над равнинами гулял холодный ветер, взбивая белую пену на серо-стальных волнах Малого моря и покрывая темной влагой северные бока стоячих камней. Однажды я захотел найти камень, клейменный топором, но не смог этого сделать. Зато я нашел другой камень, на котором в определенном освещении можно было различить высеченный кинжал, а еще с одного массивного камня, стоявшего несколько поодаль, из-под лишайника и птичьего помета смотрел распахнутый глаз. При свете дня от камней не веяло таким холодом, но все равно в них оставалось что-то, едва ощутимое, отчего мой пони артачился и не желал идти в ту сторону.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
