Но он положил руку мне на плечо.
– Пойдем, Агостино, – сказал он очень ласково. – Мы уйдем отсюда, раз нас выгоняют. Уйдем вместе, ты и я.
А потом, исключительно по доброте своей натуры, он, сам того не желая, нашел оружие, которое должно было поразить ее в самое сердце.
– Прости ее, сын мой. Прости, ибо ты и сам нуждаешься в прощении. Она не ведает, что творит. Пойдем. Будем молиться за нее. Да научит ее Господь, в своем бесконечном милосердии, смирению и истинному пониманию Его воли.
Я видел, как она вздрогнула, словно ее что-то кольнуло.
– Богохульник! Изыди! – снова закричала она хриплым от ярости голосом.
И вдруг дверь распахнулась, и в комнату, бряцая оружием, вошел Ринольфо с воинственным и важным видом, держа за спиной шпагу острием вверх.
– Мадонна, – объявил он, – здесь находится капитан стражи порядка, он прибыл к нам из Пьяченцы.
Глава вторая. КАПИТАН СТРАЖИ ПОРЯДКА
Воцарилось недолгое молчание, после того как Ринольфо выпалил свое сообщение.
– Капитан стражи порядка? – переспросила моя мать испуганным голосом. – Что ему нужно?
– Ему нужен мессер Агостино д'Ангвиссола собственной персоной, – твердым голосом доложил Ринольфо.
Моя мать глубоко вздохнула.
– Достойный конец всякого преступника, – прошептала она и обернулась ко мне. – Если таким образом ты искупишь свои грехи, – сказала она мне, и голос ее звучал несколько мягче, – то пусть свершится воля Божия. Введи капитана, Ринольфо.
Он поклонился и повернулся кругом, чтобы идти.
– Остановись! – крикнул я, и он замер на месте, повинуясь моему повелительному тону.
Фра Джервазио был более чем прав, говоря, что по своей натуре я не гожусь для монастырской кельи. В тот момент я, вероятно, полностью это осознал по той готовности, с которой я тут же приветствовал мысль о предстоящей драке, а также по тому жару, который наполнил все мое существо от одного только ее предвкушения. Я был истинным сыном Джованни д'Ангвиссола.
– Сколько человек сопровождают капитана? – спросил я.
– При нем находится шесть всадников, – ответил Ринольфо.
– В таком случае ты передашь ему от моего имени, чтобы он убирался вон.
– А если он не уйдет? – последовал дерзкий вопрос Ринольфо.
– Ты ему скажешь, что я его отсюда выгоню вместе с его храбрыми воинами. Наш гарнизон состоит по крайней мере из двух десятков человек – вполне достаточно для того, чтобы заставить их удалиться.
– Но он снова вернется с подкреплением, – сказал Ринольфо.
– Какое тебе до этого дело? – оборвал я его. – Пусть приводит с собой кого хочет. Я сегодня соберу достаточно людей из города и окрестных деревень, мы поднимем мост и зарядим пушки. Это мое родовое гнездо, моя крепость, и я буду защищаться, как подобает мне по рождению и по тому имени, которое я ношу. Здесь я господин и повелитель, и пусть капитан стражи порядка не рассчитывает на то, что владетель Мондольфо позволит себя отсюда увезти. Ты получил мое приказание. Выполняй же его. Живо!
Обстоятельства указали мне путь, по которому мне следовало идти, и я понял, как глупо было бы послушаться приказания моей матери и покинуть Мондольфо, сделавшись бродягой и изгнанником. Я был владетелем Мондольфо, и с этого часа они должны были это почувствовать – все, как один, не исключая моей матери.
Но моей ошибкой было то, что я не принял во внимание ту ненависть, которую питал ко мне Ринольфо. Вместо того чтобы сразу же подчиниться, как я рассчитывал, он снова повернулся к моей матери.
– Вы этого желаете, мадонна? – спросил он.
– Здесь должны подчиняться моим желаниям, ты, негодяй! – прорычал я и двинулся к нему.
Однако он повернулся ко мне без всякого страха.
– Я исполняю свою должность по поручению моей госпожи графини. Я не подчиняюсь здесь никому другому.
– Клянусь телом Христовым! Ты смеешь мне перечить? – вскричал я. – Господин я или лакей в своем собственном доме? Делай то, что тебе говорят, Ринольфо, а не то я тебя просто уничтожу. Посмотрим, кому будут подчиняться наши люди, – добавил я самоуверенно.
Легкая улыбка появилась на его физиономии.
– Наши люди и пальцем не шевельнут, если им будет приказывать кто-то помимо мадонны или меня, – дерзко заявил он.
Мне стоило больших усилий не наброситься на него и не отколотить. Но в эту минуту снова заговорила моя мать.
– Все именно так, как говорит Ринольфо, – сообщила она мне, – так что прекрати это бессмысленное сопротивление, сын мой, и прими искупление, которое тебе предлагается.
Я посмотрел на нее, однако она избегала моего взгляда.
– Мадонна, я не могу себе представить, чтобы это было так, – сказал я. – Эти люди знают меня с детства. Многие из них участвовали в кампаниях моего отца. Они не отвернутся от его сына в трудную минуту. Они не столь бесчеловечны, как моя мать.
– Вы ошибаетесь, сэр, – сказал Ринольфо. – Из старых солдат, что знали вас, не осталось почти никого. Большинство из тех, кто составляют гарнизон, набраны мною в течение последних нескольких месяцев.
Это было поражение, полное и окончательное. Он говорил уверенным тоном, он знал, насколько тверда его позиция, не оставляя мне ни малейшего сомнения в том, что именно произойдет, если я обращусь к его подлым приспешникам. Руки мои бессильно опустились, и я посмотрел на Джервазио. Он сразу осунулся, и в глазах его, обращенных ко мне, проглянула глубокая печаль.
– Это правда, Агостино, – сказал он.
В то время как он это говорил, Ринольфо, хромая, вышел из комнаты, чтобы ввести капитана стражи порядка, как велела ему моя мать; на губах его играла жестокая улыбка.
– Госпожа моя матушка, – с горечью обратился я к ней. – То, что вы сделаете, чудовищно. Вы узурпировали власть, которая мне принадлежит, и вы отправляете меня, своего сына, на виселицу. Я надеюсь, что впоследствии, когда вы до конца поймете то, что вы совершаете, вы сможете продолжать жить со спокойной совестью.
– Мой первый долг – это долг Господу Богу, – отвечала она, и на это жалкое, ничтожное заявление нечего было возразить.
И я отвернулся от нее и стал ждать; фра Джервазио стоял возле меня, сжимая кулаки от бессилия и немого отчаяния. А потом послышался звон доспехов, возвещающих о приближении капитана, начальника стражи порядка.
Ринольфо придержал дверь, и в комнату твердо и уверенно вошел Козимо д'Ангвиссола в сопровождении двух своих подчиненных.
На нем был камзол из буйволовой кожи, под которым он, несомненно, носил кольчугу; шею и руки защищали латный воротник и запястники из сверкающей стали, а на голове был стальной шлем, прикрытый бархатом персикового цвета. Ноги были обуты в невысокие сапоги, а на поясе висели шпага и кинжал в серебряной оправе. На его красивом лице с орлиным носом застыло торжественное выражение.
