Ринольфо придержал дверь, и в комнату твердо и уверенно вошел Козимо д'Ангвиссола в сопровождении двух своих подчиненных.
На нем был камзол из буйволовой кожи, под которым он, несомненно, носил кольчугу; шею и руки защищали латный воротник и запястники из сверкающей стали, а на голове был стальной шлем, прикрытый бархатом персикового цвета. Ноги были обуты в невысокие сапоги, а на поясе висели шпага и кинжал в серебряной оправе. На его красивом лице с орлиным носом застыло торжественное выражение.
Он низко поклонился моей матери, которая поднялась с места, чтобы ответить на приветствие, а потом бросил в мою сторону быстрый взгляд своих пронзительных глаз.
– Я сожалею о возложенном на меня поручении, – коротко объявил он. – Я не сомневаюсь, что вам уже известно, в чем оно состоит.
И он снова посмотрел на меня, позволяя себе задержаться взглядом на моем лице.
– Я готов, сэр, – отвечал я.
– В таком случае не будем медлить, ибо я понимаю, насколько нежелательно мое присутствие здесь. И тем не менее, мадонна, позвольте вас уверить, что для меня в этом нет ничего личного. Я лишь выполняю своя функции.
– Такие пространные объяснения, несмотря на то, что не было выражено никаких сомнений, – заметил фра Джервазио, – сами по себе уже внушают подозрения относительно вашей искренности и честности. Разве вы не Козимо д'Ангвиссола, кузен и наследник моего господина?
– Да, это верно. Однако это не имеет ни малейшего отношения к существу дела, господин монах.
– А почему, собственно, не имеет? Пусть имеет то отношение, которое оно должно иметь. Вы собираетесь препроводить человека одной с вами крови на виселицу, не так ли? А что скажут об этом люди, в особенности когда они узнают, насколько это вам выгодно?
Козимо смотрел прямо на него, однако не в глаза, а между глаз. Его орлиное лицо сильно побледнело.
– Господин священник, я не знаю, по какому праву вы обращаете ко мне свою речь. Но вы ко мне несправедливы. Я исполняю должность подесты note 60 в Пьяченце и связан клятвой, нарушить которую было бы для меня равносильно бесчестью, и я должен либо нарушить свою клятву, либо выполнить мой долг. Но довольно! – добавил он высокомерным, безапелляционным тоном. – Мессер Агостино, я жду, когда вам будет угодно за мною последовать.
– Я обращусь с жалобой в Рим! – вскричал фра Джервазио, вне себя от горя.
Козимо улыбнулся, мрачно и с сожалением.
– Неужели вы воображаете, что Рим будет слушать жалобы, касающиеся сына Джованни д'Ангвиссола?
С этими словами он сделал мне знак следовать за ним, не оглянувшись в сторону моей матери, которая сидела на своем месте молчаливым свидетелем сцены, которую одобряла.
Стражники двинулись за мной, по одному с каждой стороны, и таким образом мы вышли во двор, где ожидали остальные люди Козимо и где собрались все обитатели замка – небольшая, испуганная толпа, безмолвно созерцающая эту сцену.
Мне привели мула, и я сел в седло. Потом я снова неожиданно увидел возле себя фра Джервазио.
– Я тоже ухожу отсюда, – сказал он. – Не теряй мужества, Агостино. Я сделаю все возможное и невозможное ради твоего спасения. – Дрожащим голосом он добавил какие-то прощальные слова, но потом капитан строго велел ему отойти, что он и сделал. Небольшой отряд окружил меня, и таким образом, через два часа после возвращения домой, я снова покинул Мондолъфо, отданный в руки палачу благочестивыми руками моей матери, которая, вне всякого сомнения, на коленях будет благодарить Создателя за то, что он оказал ей великую милость, позволив совершить столь праведный поступок.
Только раз мой кузен обратился ко мне, это было вскоре после того, как мы оставили наш город позади. Он знаком велел своим стражам отъехать в сторону, приблизился ко мне, и мы поехали рядом. Он посмотрел на меня презрительным, ненавидящим взглядом.
– Мне кажется, ты зря бросил играть в святость, но вот грешник из тебя получился великолепный, – сказал он.
Я ничего ему не ответил, и он некоторое время продолжал ехать рядом со мной.
– Ну что же, – выдохнул он наконец. – Твой путь по этой тропе был недолог, зато полон событий. Кто бы мог подумать, какой свирепый волк скрывается под этой овечьей шкурой! Клянусь телом Христовым! Ты одурачил нас всех. Ты и твоя белоликая шлюха.
Он проговорил эти слова сквозь крепко сжатые губы и с такой яростью в голосе, что было ясно, как он беснуется.
Я мрачно смотрел на него.
– Как тебе кажется, пристало ли насмехаться над человеком, который является твоим пленником?
– А разве ты не насмехался надо мной, когда у тебя была эта возможность? – с бешенством отозвался он. – Разве вы с ней вместе не смеялись над бедным дурачком Козимо, чьи деньги она брала с такой охотой, а ведь он был единственным, кому она не дарила своего расположения.
– Ты лжешь, собака! – обрушился я на него с такой яростью, что солдаты обернулись в нашу сторону. Он побледнел и поднял одетую в перчатку руку, в которой у него был хлыст. Однако он взял себя в руки и обратил свой гнев на солдат.
– Пошли вперед, чего стали! – рявкнул он.
Когда они немного отъехали и мы снова оказались одни, он продолжил:
– Я не лгу, синьор Агостино, – сказал он, – я предоставляю это соплякам и святошам всех мастей.
– Если ты говоришь, что она брала что-то от тебя, ты лжешь, – повторил я.
Он внимательно, как бы изучая, посмотрел на меня.
– А откуда, по-твоему, брались все эти бриллианты и драгоценные наряды? Уж не Фифанти ли ей их покупал, этот нищий педант? Или ты думаешь, что это делал Гамбара? Со временем этот скупердяй, возможно, заставил бы заплатить герцога. Но платить самому? Клянусь кровью Христовой, не было еще такого случая, чтобы он за что-нибудь заплатил. Или ты полагаешь, что всю эту роскошь ей предоставил Каро? Мессер Аннибале Каро, который сидит в таких долгах, что боится нос показать в Пьяченце, разве что какому-нибудь болвану-патрону вздумается вознаградить его за его поэтические труды. Нет, господин святоша. Это я платил, это я был таким дураком, что платил. Боже правый! Я почти что подозревал их всех. Но тебя, святошу… Тебя!
Он вскинул голову и рассмеялся горьким, весьма неприятным смехом.
– Ну ладно, – заключил он. – Теперь заплатишь ты, хотя и другой монетой. Как видишь, все останется в семье. – И он крикнул солдатам, приказывая им подождать.
После этого ехал впереди, мрачно и одиноко, в то время как я ехал в сопровождении моих стражей. То, что он мне рассказал, сорвало пелену с моих глупых глаз. Мне стали понятны сотни мелочей, которые прежде приводили меня в недоумение. И я увидел, как бесконечно глуп и слеп я был, не понимая вещей, которые сразу же разглядел фра Джервазио на основании только моего рассказа.
