На следующее утро Мстислав Леопольдович делится с мужем планами своего строительства. Вижу, как он, жестикулируя, показывает Александру Исаевичу с балкона, что где будет возведено Его очень воодушевляет, когда что-то у него строится. "Не могу без этого жить!" - говорит он моему мужу.
Оказывается, толчок к достройке дома, к строительству зала высотой в два этажа, дало то обстоятельство, что шкаф Николая II, привезенный из Свердловска в виде вознаграждения за концерт, не может стать в его доме во всю свою высоту. Стоит без верхушки, без верхних украшений. И это Мстислава Леопольдовича грызет. И вот такая, казалось бы, мелочь родила грандиозный замысел! В строящемся зале будут пятиметровые венецианские окна с витражами, балюстрада, с которой можно будет спускаться в зал со второго этажа, из супружеской спальни.
Как ни прекрасно в "Сеславине", но в эти дни золотой осени Александра Исаевича тянет в Борзовку. Ему хочется пожить там одному несколько дней, настроиться на писание романа.
4 октября я проводила его. А сама, усевшись за его стол, вернулась к своим запискам. Остановилась я на нашем возвращении из Сибири летом 1962 года по вызову Твардовского. Пишу. Пишу почти весь день. Пишу с вдохновением. И на следующий день - тоже. (Тем более что приехал Ростропович с учениками, и "моя" "Ямаха" занята!) И еще на следующий день... Кажется, начинаю понимать, как способствует творчеству одиночество!
7 октября я должна ехать на свой первый музыкальный урок к Ундине Михайловне. Возможно, задержусь в Москве. Значит, нужно приготовить обед! Ведь скоро муж должен вернуться в "Сеслави-но"! Сбегала утром в магазин, купила кур. Но пока положила их в холодильник. Снова - за писание. Никак не могу оторваться!..
Вдруг услышала звук подъехавшей машины. Неужели?.. Раньше времени?.. И действительно, изгнанный из Борзовки испортившейся погодой муж вернулся в "Сеславино" ранее, чем предполагал. А живя в "Сеславине", погоды как-то не замечаешь, не ощущаешь ее вообще. Всегда хорошо! Так хорошо, что просто боязно!
Еще моего мужа подтолкнуло к приезду в "Сеславино" то, что в этот день в консерватории - первое исполнение 14-й симфонии Шостаковича - симфонии, которая как бы его реквием. Может, удастся попасть?..
Однако Ростропович, позвонив в консерваторию и Дмитрию Дмитриевичу домой, убедился, что все, и даже больше того, роздано! Остаемся дома. Впрочем, к нашей удаче, концерт транслировался по радио. Слушали его в моей комнате.
На следующий день я еду в Москву. Сначала - к Ундине Михайловне. Как и в те далекие времена, когда я впервые пришла к ней, учась в аспирантуре МГУ, Ундина Михайловна прежде всего меня раскритиковала, указав на основные мои недостатки, и сделала много замечаний. Снова я добровольно записалась в ученицы!
Следом за тем еду в "Новый мир" и наконец-то получаю в редакции отзывы Чуковского, Маршака и некоторых других на повесть "Один день Ивана Денисовича", данные до ее публикации. Эти сверххвалебные отзывы Твардовский упорно не хотел давать Александру Исаевичу, боясь, что они его "испортят", наивно полагая, что только эти отзывы на такое способны... Эти отзывы я внесу в главу "Признание"!
Навестила одну нашу общую добрую знакомую, письма которой к Александру Исаевичу всегда помещались в "романтическую" папку под № 11. Узнав о моих попытках писать мемуары, Анна Ивановна1 захотела прочесть то, что я написала. Прочтя начало их (они были со мной), она вынула из книжного шкафа свежеизданный "Словарь синонимов" и подарила его мне, сделав на нем надпись и не избежав при этом свойственного ей излишнего пафоса: "Наталье Алексеевне - трудолюбивой пчелке - приношу этот дар, чтобы мед был солнечно-золотистым, бесценным для всех".
Итак, я начинаю завоевывать "признание"! Но самое главное - это то, что в меня поверил мой муж. Когда я вернулась в "Сеславино", он дал мне свой туристский дневник2, сопроводив это словами:
- Кому ж еще написать о моих путешествиях!
В "Сеславине" я застала мужа, работающим за своим столом. Он делал выписки из различных книг, имеющих отношение к "Самсоновской катастрофе" и взятых для него доброжелателями в Ленинской библиотеке. Ему здесь, в "Сеславине", до того хорошо, что, как и мне, становится просто страшно: неужели так может быть?.. И радикулит не дает себя здесь чувствовать.
Вскоре мы побываем на вечернем спектакле в театре "Современник" и в тот же вечер вернемся в "Сеславино" электричкой. Будто совсем стали москвичами.
- Ты когда-то из-за меня потеряла Москву3, - говорит мне муж. - Теперь я дал тебе Москву снова. Чем "Сеславино" не Москва?..
Конечно, Москва. Даже лучше чем Москва!..
1 Яковлева Анастасия Ивановна, Анной Ивановной мы называли ее в целях конспирации.
2 Теперь он снова не у меня. Остался у Александра Исаевича.
3 Весной 1949 года я была уволена из Московского университета фактически после того, как стало известно, что мой муж - политический заключенный.
А в "Современнике" мы смотрели пьесу Джона Осборна "Оглянись во гневе". Александру Исаевичу она показалась вялой и резонерской.
После спектакля - в артистической. Два Олега (Ефремов и Табаков), Волчек и другие. Говорят, что Володин пишет для них, но не пропускают. Солженицын вскользь рассказал о своем сценарии "Тунеядец". Атмосфера теплая, но чувствуется, что нет сейчас между Солженицыным и артистами "Современника" настоящих связующих нитей, как было раньше. Что могут они теперь сказать друг другу?..
Между прочим, в антракте к Александру Исаевичу подошла красивая девушка: "Скажите, вы - не Александр Исаевич?" - "Да". - "Можно попросить автограф?" - "Ваша фамилия?" - И Александр Исаевич написал на театральной программе: "Галине Хлудовой".
- Университет покорен, - торопливо сказала она под конец.
Мужа моего узнают не только в театре. Недавно с таким же вопросом к нему обратились в вагоне метро.
В другой раз мы в Москву поехали порознь, а встретиться договорились в "Новом мире". У меня в тот день был очередной урок у Ундины Михайловны, а Александр Исаевич виделся с профессором Зайнчковским. От "донца", "геральдиста" он уже получил назад 12 глав, теперь - и от профессора Зайнчковского. Замечаний ему сделано очень немного. Значит, пришло время дать прочесть эти главы Твардовскому! С тем он и пришел в редакцию.
Я в "Новый мир" пришла раньше. Зашла в отдел прозы. Вдруг будто какой-то вихрь за дверью. Так ощутилось приближение Солженицына. Сначала показался огромный набитый портфель, а за ним - и он сам. 12 глав "Самсоновской катастрофы" оставлены Анне Самойловне для передачи Александру Трифоновичу. Что-то он скажет?..
В связи с нашим житьем-бытьем в "Сеславине" случаются порой вещи, которые вызывают и отрицательные эмоции. Так, например, однажды к Александру Исаевичу, возвращающемуся электричкой из Москвы, подошел в вагоне милиционер и спросил его, далеко ли он едет. Муж мой выразил удивление. На это милиционер ответил: "Я дежурю на этом участке и никогда вас не видел"... Что это? Слежка?..
А я в продовольственном магазине "жуковском" встретила Молотова с женой. Они медленно шли, держась под руку. Молотов был в шляпе и опирался на палочку. Направлялись они к дачам Совета Министров. Рассказала об этой встрече мужу. Он прямо-таки изменился в лице. Сказал решительно:
- Если бы я его встретил - не удержался бы: "Вы - Молотов? Я Солженицын. Может, поговорим?.. Как вы можете жить с руками, с которых течет кровь?.."
Приехал Ростропович. Он был с концертом в Финляндии. Но предпочитает рассказывать не о своих выступлениях, а о том, что заказал в Финляндии венецианские окна с витражами, балюстраду и многое другое. Теперь ему надо попасть на прием к Фурцевой, чтоб получить разрешение ввезти заказанное. "Не могу не строить!" - восклицает он.
Мстислав Леопольдович познакомил Александра Исаевича с приехавшим к нему сюда из Саратова духовным лицом - Дмитрием Евгеньевичем, которого Ростропович называет просто Димуля. Александру Исаевичу тот не показался глубоким.
19 октября Александр Исаевич впервые начал писать на новом месте. Сначала - сидя за столом, а потом - стоя, соорудив себе кафедру из стула, поставленного на "рояль" (так он называл по аналогии с Рязанью низкий шкаф, на котором раскладывал свои материалы). А я в это время играла на настоящем рояле в большом доме.
На следующее утро муж долго не возвращался с зарядки. Я вышла поторопить его к завтраку. Он радостно сообщил мне, что, кроме физической зарядки, придумал и другую: повторять страничку из далевского блокнота. Это для него что настройка скрипки перед игрой!
Муж хорошо настроен. Как всегда, когда хорошо пишется, муж добр ко мне. Перефразировав когда-то мною сказанные ему слова, он сказал, что мне "идет быть здесь", то есть в "Сеславине". (Так я сказала ему на одном из тюремных свиданий. Эта фраза вошла в соответствующую главу "Круга первого").
Я тоже нет-нет да присаживаюсь за свои записки. В субботу читаю ему их. Советует в своем писании смотреть на нас несколько свысока. "А ты молишься! Можно подумать, что речь идет о событии, перевернувшем мир! И меньше заботься о том, как составить фразу, а больше о том, как передать ситуацию и - мысль!"
