Читаем без скачивания Не зови меня больше в Рим - Алисия Хименес Бартлетт

– Ничего себе любая мелочь! Разве можно назвать мелочью этот план, при выполнении которого вас может запросто настичь пуля Катаньи?

Я не смогла удержать смеха. Гарсон смотрел на меня со все возрастающей обидой.

– Простите, Фермин, меня насмешили вовсе не ваши тревоги, а это вот выражение “может настичь пуля”. Звучит так, словно я косуля, за которой гонятся охотники.

– Издевайтесь, издевайтесь, сколько хотите, это лишний раз показывает вашу беспечность.

– В случае, если меня настигнет пуля, как вы выражаетесь, прошу кремировать меня здесь – и чтобы вы лично развеяли мой прах с семи римских холмов. То есть понемногу пепла с каждого холма. И хорошенько рассчитайте, когда станете делить пепел на части, не приведи господь, останетесь с пустыми руками посередине действа.

– Вы умеете быть совершенно несносной, если пожелаете.

В восемь мы все вместе отправились ужинать в ближайшую тратторию. А почему бы и нет? До одиннадцати вечера делать нам было нечего, а сидеть в комиссариате уже осточертело. Пойти куда-нибудь поесть и поболтать – хорошее отвлечение.

Когда мы расселись за столом, младший инспектор Гарсон, измученный приступами благоразумия, высказал неожиданную мысль:

– Мне кажется, Габриэлле следовало бы во время нашей операции остаться дома или в комиссариате. Мы не можем с точностью предвидеть, как все будет развиваться, и если вам, Петра, придется воспользоваться ее оружием, у нее, возможно, будут неприятности.

Я глянула на него, не веря своим ушам.

– Подождите, Гарсон, но ведь то, что она будет находиться неподалеку от меня, – часть нашего плана.

– Знаю, но именно это и вызвало мои сомнения. Нельзя забывать, что у Габриэллы маленький ребенок, о котором она должна думать в первую очередь. Если бы ispettore мог…

Его неуместная защитительная речь вызвала столь же неожиданный эффект: девушка вдруг буквально зарычала на малопонятном для нас итальянском:

– Вы что, хотите, чтобы я отправилась менять сыну памперсы? И не мечтайте! У меня своя роль в этой операции, как и у любого другого полицейского, а мой ребенок – это мое личное дело, никак не связанное со служебными обязанностями.

Она повернулась ко мне, словно ища поддержки, но не получила ее. Гарсон замер с открытым ртом.

– Да нет же, послушайте меня! Разве я сказал что-то обидное? Не знаю, происходит ли то же самое с вами, ispettore Абате, но я с каждым разом все меньше понимаю женщин. Чем больше ты стараешься взять их сторону, тем агрессивней они становятся. И не имеет значения, молодые они, старые или средних лет, никогда не угадаешь, как себя с ними вести.

Маурицио ожидал, что я успокою этих двоих, но, поймав мою насмешливую улыбку, понял, что действовать придется ему самому.

– Прошу вас, держите себя в руках. Мы все нервничаем, но нельзя допускать, чтобы из-за ерунды под угрозой оказалась слаженная работа нашей группы.

Формулировка была слишком обтекаемой, но благодаря ей мы смогли довести ужин до конца без новых вспышек. По дороге обратно в комиссариат Абате и Гарсон шли впереди, мы с Габриэллой – сзади. По жестам моего подчиненного я могла заключить, что его обвинительная речь против вечно женственного продолжалась своим чередом. Абате оставалось только кивать, и голова его то и дело с бычьей тяжестью опускалась вниз. Про себя же он, видно, вопрошал Господа Бога: зачем Он позволил этим сумасшедшим испанцам ворваться в его профессиональный мир.

Вдруг Габриэлла сказала мне очень серьезным тоном:

– Видите, инспектор? Я поняла, что вы правы: то, что у тебя появился ребенок, не должно стать центром твоей жизни.

Я вздрогнула и холодно ответила:

– Я высказываю собственное мнение, Габриэлла, но ни в коем случае не даю советов. И если кто-то путает две эти вещи, ответственности я не несу.

Она посмотрела на меня так, словно вот-вот заплачет, но не заплакала. Потом она устремила взгляд куда-то вдаль, и больше мы с ней не обменялись ни словом.

В девять тридцать Габриэлла с Гарсоном выехали в гостиницу “Фьори”. В последний момент мы еще раз обговорили их довольно простую роль в нашем плане: они будут оставаться в номере и – главное! – ни в коем случае не высунут оттуда носа, пока мы им не позвоним.

Мы с Абате продолжали мирно беседовать, стараясь не поддаться волнению.

– Странно, что твой шеф не стал настаивать на своем здесь присутствии, – бросила я.

– Он ничего подобного и не предлагал. Знаешь, если он разрешил операцию, это не значит, что он ее одобряет.

– То есть ответственность несешь ты?

– Только в том случае, если дело закончится скверно.

– Знакомая система. Надеюсь, ты не получишь на свою голову неприятностей. Это наше расследование, мы приехали сюда…

– Давай сменим тему.

Я предпочла вообще больше не разговаривать и в одиночестве ждать, сидя в зале совещаний. Зал был пуст. Кто-то оставил на столе пару бумажных стаканчиков из-под кофе. Лампы дневного света на потолке тихо ворчали. “А если и вправду кто-то задумал убрать меня с дороги?” – подумала я. Вряд ли, конечно, но ни в чем нельзя быть уверенной, когда начинаешь операцию, в которой будет пущено в ход оружие. Я позвонила Маркосу.

– Что это ты звонишь в такой час? Я ждал твоего звонка попозже. Что-нибудь случилось?

– Все хорошо, просто у меня выдалась свободная минутка, и я захотела услышать твой голос. Тебе это может показаться глупостью, но я вдруг поняла, что не помню, как в точности звучит твой голос.

– Такая глупость кажется мне чудесной. Когда ты намерена вернуться домой?

– Скоро, очень скоро. Точнее смогу сказать завтра. Маркос, как ты думаешь, что, если я позвоню Марине?

– Позвони, конечно, почему бы и нет?

– А если ее мать разгневается?

– Она никогда сама не берет трубку. Позвони Марине, она будет страшно рада. Петра, я безумно хочу тебя видеть.

Я вспомнила его искренний и глубокий взгляд, слабый запах одеколона, который всегда от него исходил, его просторные вязаные жакеты, под которые я любила совать руки, когда его обнимала.

– Я тоже, – прошептала я.

Затем я набрала номер Марины, но трубку взял ее брат Тео, который, видно, пришел к ней в гости.

– Петра! Ты все еще за границей?

– Я скоро вернусь. Какие новости?

– Уго выбрали в сборную школы по баскетболу.

– С ума сойти! А ты?

– А мне дали роль в отрывке из одной пьесы, и мы ее покажем на Рождество.

– И какая же это роль?

– Раньше обязательно требовали, чтобы это были испанские или каталонские классики, а теперь у нас новая учительница, и она разрешает ставить, что нам нравится.

– И что ты выбрал?

– “Ричарда Третьего” Шекспира.

– Ничего себе! Ты что, читал эту пьесу?

– Да, сначала я видел отрывок по телевизору, а потом прочитал всю целиком. Ричард Третий хромой, без одной руки и с горбом, и еще он зол на весь мир. Мне он жутко нравится!

Я от души расхохоталась. Все это очень на него похоже. Я попросила его позвать к телефону Марину. Через несколько секунд я с волнением услышала ее медленный, вдумчивый голос:

– Сегодня у тебя есть время поговорить со мной, Петра?

– Сегодня есть. Как дела?

– Помнишь, я тебе сказала, что балет – это чушь свинячья? Так вот – так оно и есть! Мне совсем, совсем не нравится. Хотя мы занимаемся не в пачках, а в черных балетных трико.

– Ты не права, тебе наверняка понравится, и в конце концов ты сможешь танцевать такие чудные вещи, как “Лебединое озеро”, “Щелкунчик”, “Коппелия”. Я так и вижу, как ты паришь в воздухе, словно весишь меньше пушинки.

– Да, только девчонки говорят, что от этого на ногах появляются такие узелки, а я не хочу, чтобы у меня на ногах появлялись узелки.

Тут в дверь заглянул Маурицио:

– Петра, пора выезжать.

Я ошалело смотрела на него. Кто этот мужчина? Как всегда, когда я погружалась в одну из сфер моей жизни, остальные словно переставали для меня существовать. Я глянула, как будто не понимая, о чем он говорит. Он повторил не без тревоги:

– Петра, уже пора выезжать.

Я через силу пробормотала еще несколько фраз, прощаясь с девочкой, а на ее несколько раз повторенный вопрос: “Когда ты вернешься? Когда ты вернешься?”, смогла ответить только: “Скоро”.

Прежде чем выехать в гостиницу, Маурицио по телефону получил подтверждение, что все участники операции готовы. Затем без всякого намека на улыбку, но и без видимого напряжения сказал:

– Все, едем.

Машину он вел молча. Я тоже не раскрывала рта. Припарковались мы в соседнем с гостиницей “Фьори” тупике. Часы показывали без пяти минут одиннадцать. Вокруг не было ни души. Он первым вышел из машины, я – следом за ним. Мы медленно шагали к служебному входу – спиной к главной улице, – не глядя друг на друга. Два шага, три, четыре… Сделав пятый, мы услышали легкий шум. Абате резко развернулся, в руке у него уже был пистолет. Я тоже развернулась. Высокий, крепкий мужчина – из-за темноты мы различили только его силуэт – стоял, расставив ноги и вытянув перед собой соединенные вместе руки.