говорили: нет. Но сердце было реально больное. Стенокардия, сужение сосудов. Лучше всего было бы сделать шунтирование. Инфаркт мог развиться в любой момент: экс-мэр пребывал в постоянном стрессе и страхе перед возможным арестом. Потом, в 1999-м, когда он вернулся, чтобы победить на выборах в Госдуму, я общался с ним. И выглядел он неважно. Без харизмы власти и уверенности в себе он являл собой весьма жалкое зрелище. Вот правда: как бы кто к нему ни относился, но в последний год своей жизни Анатолий Александрович вызывал сочувствие. И не только в силу своего незавидного положения. Он выглядел как больной-сердечник. Есть такой тип лица: одутловатая шея, отекшие щеки, немного замедленная речь. И было понятно, что будущего у него нет. Хорошего, годного будущего. Меня часто спрашивают: была ли его смерть убийством? Если и не была, что все-таки маловероятно, то просто повезло. Тем, кому мертвый Собчак был намного лучше живого…
Анатолий Александрович выступал у меня в прямом эфире программы «Петербургское время» в 1999 году. Никто в городе не мог дать ему час прямого интерактивного эфира, кроме меня. Зная, что он будет говорить какие-то совсем подсудные вещи и непременно подставит меня, поссорив в очередной раз с действующим губернатором, я подстраховался. Попросил Яковлева посмотреть программу и позвонить в эфир, прокомментировать. Губернатор согласился. Но Собчак наговорил что-то совсем несусветное, обвинил Яковлева в связях с бандитами, во взятках и все такое… Яковлев был в ярости и не мог даже говорить. Висевший все время на телефонной линии, он дал трубку пресс-секретарю. Саша Афанасьев сказал в прямом эфире, что Смольный не считает возможным даже обсуждать выступление кандидата в депутаты Госдумы, но изучит сказанное и подаст в суд. Спокойно сказал, с убийственной иронией. В ярость пришли Собчак и Нарусова.
— Вы специально подставили, да? — шипела Людмила Борисовна. — Вы специально пригласили моего мужа, чтобы дать возможность этому шнырю опорочить Собчака?!
Спорить было бесполезно. Они с мужем всегда жили поперек времени и смыслов. Ей даже в голову не пришло, кто кого подставил…
Так вот, в тот день я заезжал к ним домой. И должен был пройти в кабинет, чтобы взять со стола экземпляр книги Собчака. Дверь открыла Ксения. Я бывал в этой квартире раньше. Это был удивительный объект недвижимости. Так, в представлении племянника Санечки Собчака, наверное, выглядел королевский дворец Людовика XIV. Антикварная мебель, сияющая полировкой, картины в чудовищно массивных рамах, бордовые портьеры и натертый до сияния наборный инкрустированный паркет. И бронза, начищенная до золотого блеска, как каски допотопных пожарных. Эта эстетика в домах провинциалов, пришедших к успеху, меня всегда поражала. Зачем? Это же холодно и фальшиво! Ты же выйдешь сейчас на набережную, увидишь плохо одетых мрачных людей, ободранные грязные машины, поганые сугробы вдоль раскисших от соли улиц, тусклые нелепые фонари, грязные стекла домов, за которыми живут обычные люди, которые верили в тебя, смелого борца с номенклатурой и пламенного оратора, интеллигента до мозга костей и юриста, разбирающегося в тонкостях права.
Собчак в тонкостях не разбирался. Вообще ни в каких. Вкусом не обладал, мог носить самые нелепые галстуки, странные пиджаки, ужасные ботинки, упоительно смаковать дешевый бренди в задумчивой позе, как Ленин, слушающий «Аппассионату». Он не был образованным человеком, был до идиотизма рассеян. Однажды я своими глазами видел, как он принимал американского посла в Смольном. Это была протокольная встреча. Меня попросила приехать пресс-служба мэрии, чтобы сделать сюжет. Это была просто слезная просьба, зачем-то Кремлю надо было показать, что российско-американские отношения широко и доброжелательно освещаются прессой. И вот мы в кабинете мэра Санкт-Петербурга. Входит посол со свитой. Собчак встает из-за стола, протягивает руку, произносит спич. Пытается говорить на английском, но сбивается на русский. У американцев вытягиваются лица. Холеные дипломатические физиономии застывают в шоке. Мэр говорит про российско-английские отношения. Он перепутал. Путин бледнеет. Официальная часть заканчивается. Посол со свитой отказываются пройти в Шахматный зал[329] для приемов, где накрыт фуршетный стол. Скандал. Мрак. Бред. Собчак говорит:
— Ну раз господин посол занят, то встретимся в другой раз.
В коридоре ко мне подскакивает Люда Фомичева, пресс-секретарь мэра, прижимает меня к стенке:
— Дима, я прошу тебя, понимаешь: я ПРОШУ тебя, не мэрия, не Смольный, а я!
Она бледна и чуть ли не трясется. В глазах блестит слезинка.
— Люда, я все понимаю. Проехали.
А так было бы здорово выпустить сюжет «В Смольном мэр Санкт-Петербурга в торжественной обстановке принял посла США за английского». Но сюжет я не выпустил. Глупо смеяться над чужим несчастьем. Законно избранный мэр. Вопросы не к нему. Путин прошел мимо меня, проводив посла до выхода. Спрятал глаза. Естественно, мэр видел расписание своих официальных встреч. Естественно, он знал, что предстоит встреча с американским послом. Но в последний момент шарик заскочил за ролик и картина мира слегка нарушилась. Это было обычным делом. В аппарате Смольного Собчака звали Белый Шаман. Он камлал[330] каждый день. Проводил десятки встреч, подписывал сотни бумаг, раздавал десятки обещаний. Я помню, как он кому-то передал на баланс здание биржи на стрелке Васильевского острова, забыв, что оно на балансе Минобороны. Инвестор охренел, когда потратил кучу денег и узнал, что его кинули.
Собчак умел в совершенстве делать только одну вещь — изготавливать врагов из людей, ему симпатизирующих. Уходило на это не больше пяти минут. Профессор права, он относился ко всем без исключения как к студентам-недотепам. Выслушивал, задавал вопросы, а потом ставил оценку. От двойки до пятерки — в зависимости от того, насколько собеседник правильно излагал его, Собчака, точку зрения, высказанную на лекциях, то есть на предыдущих публичных выступлениях. Говорил он всегда ровно сорок пять минут — можно было сверять часы. И всегда ни о чем. Всегда мимо реальности. Его мир хозяйственного права, его иезуитский катехизис[331] хранился в его подсознании. Всегда доволен сам собой, своим обедом и женой… Величавый, он и сам был не промах. Нарусова ревновала. Но почему-то только к иностранкам. Ей казалось, что муж ухлестывает за Клаудией Шифер[332], которую она называла Клавкой. Про Юлю[333] она знать не стремилась. Или не очень афишировала свое знание.
Вечером с приемов и светских тусовок она посылала на пейджер дочурке сообщение: «Укройся пледом, сегодня в квартире холодно. И лучше надень теплые рейтузы». Обычно, получив месседж, доча посылала маме ответное сообщение: «Мамусик, все хорошо, мне тепло». И продолжала зажигать в компании завсегдатаев ночного клуба «Конюшенный двор». Яркая семья. Транспарентная. Без
