– Старший врач русского 12-го полка, доктор Зароастров, от имени русского отряда приносит глубокую благодарность г же Пюи-Мутрейль за ее самоотверженную деятельность с первых же дней бомбардировки. To, что сделано ею за эти дни, выше всяких похвал. Старший врач весьма рад, что она желает и дальше помогать раненым, и официально назначает ее сестрой милосердия при русском отряде. Так как теперь в главном французском госпитале, по случаю военного времени, образован соединенный франко-русский госпиталь, то доктор Зароастров, как старший врач, просит старшую сестру оказывать всякое покровительство и содействие новой сестре милосердия, отвести ей комнату, где она могла бы жить, а прежде всего дать ей поужинать.
Старшая сестра-монахиня прослезилась, ответила, что она очень рада оказать приют такой самоотверженной женщине, и поспешила исполнить все требования доктора Зароастрова.
Сестра Люси была очень счастлива и до конца Печилийской экспедиции не расставалась с русским отрядом. Сотни раненых были ею перевязаны, ободрены и приласканы.
8 июня. НочьБеззвездная и безлунная тревожная ночь быстро спустилась над измученными концессиями Тяньцзина. Чем она кончится? Какое утро ждет нас? Или, быть может, «заутра казнь»?
В госпитале было тихо. Офицеры и солдаты чуть слышно переговаривались друг с другом либо спали. Но трудно было спать в эту ночь… С вокзала доносилась ожесточенная убийственная перестрелка. Видно, китайцы напрягали все усилия, чтобы выбить русских, которые засели в окопах, бились, бились и не умирали. Слышно было, как среди китайской ружейной беспорядочной и беспрестанной трескотни срывался резкий и гулкий залп наших, эхом отдававшийся в стенах концессий и ободрявший стрелков, лежавших в госпитале… Встрепенутся стрелки и начнут шептаться… «Слышь? наш залп! Здорово закатили!»
Пули залетали в наш сад, но от них, слава Богу, еще можно было уберечься в стенах госпиталя. К нам в открытые окна они еще не попадали. Но жутко было, когда над городом жужжа реяли гранаты и с такой силой и треском вонзались в соседние каменные здания, что весь госпиталь грохотал.
Когда минутами затихало, слышно было, как страдали раненые… Вздохи!.. Стоны!.. «Ох, Господи!» – доносилось из темных палат, едва освещенных керосиновыми лампами и фонарями… Было замечено, что китайцы, жившие вместе с нами на концессиях, стреляли в освещенные окна европейцев. Поэтому в госпитале было воспрещено держать ночью большой свет в палатах.
Было слышно, как в соседней палате стонал Попов и тяжело вздыхал французский унтер-офицер, бравый и красивый, с большой черной бородой, безнадежно раненный в живот.
В нашей комнате было тихо… Офицеры дремали. Неохота было говорить друг с другом. И о чем говорить? О том, что наше положение безвыходно? Что нас могут вырезать? Все мы это сознавали, мучились и молчали.
В моей просторной постели я ворочался с боку на бок, хотел, но не мог заснуть… Меня мучили и гранаты, и не прекращающаяся трескотня ружей… Я внимательно прислушивался, как пули падали к нам в сад и срывали ветки и листья с розовых акаций, бывших в полном цвету и так нежно благоухавших…
«Боже мой! Когда же наконец все это кончится!.. Какое мучение! Ведь китайцы могут так перестрелять всех наших стрелков!.. А что, если они в самом деле прорвутся через наши заставы?.. переколотят всех часовых… и ворвутся на концессии, в улицы, в дома, в госпиталь?.. Что же тогда с нами будет?.. Вырежут? поголовно? одного за другим? нет, будут резать десятками, кучами… Будут мучить, с остервенением, с наслаждением… Страшно подумать… Нет, этого быть не может!.. Но отчего же нет? Ведь другие же погибали такой страшной мучительной смертью! To же самое может и с нами случиться… Чем мы лучше других?.. Ужасно!»
Раздался шорох… шаги… Я вздрогнул… это была сестра Габриэла, с прозрачными глазами. Она шла с фонариком по коридору. Я ее окликнул шепотом:
– Ma soeur! Ma soeur Gabrielle! venez ici! Сестра! Сестра Габриэла! Придите сюда.
Сестра Габриэла неслышно вошла. Я едва мог разглядеть ее лицо под белым капором.
– Что вам угодно, monsieur?
– Скажите, пожалуйста, который час?
– Около 3 часов ночи.
– Как китайцы, сильно стреляют? Не правда ли?
– Как всегда.
– А вы разве не боитесь быть убитой китайцами, сестра? Разве вам не страшно?
– Нет! я всегда готова к смерти и рада встретиться с Богом.
– Но я хочу жить. Я вовсе не хочу умирать!
– Vous pouvez aimer la vie, mais il faut е́tre toujours prepare a la mort. Вы можете любить жизнь, но вы должны быть всегда готовы к смерти.
– А вы разве не хотите жить, сестра?
– Нет! умереть лучше. Я буду покоиться на небесах, на лоне у Бога. Там так хорошо, так сладко, так светло и безмятежно! Извините меня. Мне нужно идти. Вы слышите? – стучат – принесли раненых. Спокойной ночи! Спите спокойно! Bonne nuit, monsieur! Dormez bien, monsieur! Bonne nuit!
Сестра Габриэла с прозрачными глазами кивнула головой и также неслышно вышла.
В госпитальные ворота стучались. Это принесли новых раненых. Вероятно, с вокзала.
Мне вспомнились слова сестры Габриэлы: «Il faut е́tre toujours prepare a la mort…» Нужно быть всегда готовым к смерти. Какое спокойствие у такой молодой женщины! И какая вера! Не от мира сего. Ho я от мира сего! Я вовсе не хочу умирать! Я хочу жизни, Боже! Я хочу жить и наслаждаться Твоею жизнью и Твоим миром! Я еще так молод и так полон потребности жизни! счастливой кипучей жизни! Боже мой! да к чему же я создан Тобой как не для жизни и счастья? К чему же отнимать у меня жизнь на ее расцвете, не дав мне даже насладиться всеми ее радостями? Я столько готовился к жизни, учился, работал, чтобы пройти жизненный путь как можно осмысленнее и счастливее… Ведь это нелогично! А в жизни все должно быть разумно и последовательно.
Какой смысл в моей жизни, если она оборвана преждевременно и таким диким образом в этой западне? на чужбине, вдали от всех близких… И какой смысл в смерти, если она врывается в самый разгар жизни?.. Я так верил в китайцев и в их традиционную вековую дружбу с Россией… Приехал, наконец, в Китай, за 16 тысяч верст, и встретился с этими умными китайцами, которых так уважал за их Конфуция… Но, Боже мой, что же они теперь делают? Где же эта дружба, их мудрость и испытанное миролюбие? Это какая-то насмешка над историей… над здравым смыслом…
В узкий просвет окна я увидел близкое зарево, огонь и клубы дыма. Где-то рядом загорелся дом, зажженный китайским снарядом.
«Что же это? Скоро и наш госпиталь загорится? Тот дом наверно никто не тушит… Я здесь лежу, а ведь там, в окопах, наши офицеры и стрелки все бьются, бьются, из последних сил бьются и один за другим падают… Потом начнется несчастное отступление… Меня с другими ранеными взвалят на солдатскую двуколку… Потащат, в темноте, по оврагам… Нападут китайцы… Выстрелы… крики… стоны… Что же это? Варфоломеевская ночь начинается? Боже, да будет воля Твоя! Будь что будет! Постараюсь заснуть… Это самое лучшее… Надеюсь – я засну не в последний раз…»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
