Читаем без скачивания Мадонна миндаля - Марина Фьорато

Симонетта действительно рассчитывала, что сегодня вечером они втроем посидят при свечах за столом и помолятся за ее покойного мужа. И хлеб, который Рафаэлле следовало испечь в форме креста, должен был служить символом смерти и мольбы о вознесении в рай души усопшего. Грегорио что-то недовольно проворчал в ответ. Он-то надеялся, что Рафаэлла поможет ему согреть и тело, и душу.

— Куда она сама-то в такой день отправилась? — буркнул он.

— Как это куда? — Рафаэлла провела рукой, убирая прядь темных волос, пересекавшую ее лоб, точно резаная рана, и Грегорио даже вздрогнул от некстати вернувшихся воспоминаний: почти такой же порез клинком изуродовал тогда и благородный лоб его дорогого друга и господина. — А сам-то ты что думаешь? Ну куда она еще могла пойти, как не в церковь! Помолиться о дорогом покойном супруге. Да и тебе тоже не мешало бы сходить помолиться за упокой его души! Ах ты, грязный ночной горшок! — сердито прибавила она, и Грегорио понял, что сегодня он явно раздражает ее своим пьянством.

Он вообще был у Рафаэллы под каблуком и вечно смотрел на нее жалкими, какими-то собачьими глазами, так что она от этого даже уставала. Хотя в целом относилась к нему очень даже неплохо, можно сказать, любила его, вот только сегодня ей почему-то очень хотелось, чтобы он ушел куда-нибудь подальше и не болтался у нее под ногами.

Грегорио, пошатываясь, поднялся из-за стола.

— Это ты верно говоришь! — заявил он. — Надо, пожалуй, и мне сходить в церковь да помолиться за нашего Лоренцо, лучшего синьора на свете!

Рафаэлла тут же почувствовала себя виноватой. Уж она-то отлично знала, как сильно Грегорио любил своего господина.

— Да-да, ступай, — уже более мягким тоном повторила она. — А заодно и нашу госпожу домой проводишь, доставишь ее в целости и сохранности, тем более что на улице здорово подморозило.

Так Грегорио снова оказался на дороге, ведущей из Кастелло в город. Впрочем, этот год принес немало изменений. К тому же в прошлом году он шел из города на виллу, а сейчас — наоборот. В прошлом году он отлично знал, что вот сейчас войдет в этот дом и навсегда изменит жизнь молодой госпожи. Сейчас же он вообще ничего не знал о своем будущем. Он просто шел в церковь, где когда-то стоял рядом с Лоренцо, смотрел, как того венчают, и молился за спасение его души. Войдя в церковь, Грегорио ди Пулья сразу увидел синьору Симонетту ди Саронно, но на этот раз не в слезах по погибшему мужу, а на ступенях алтаря в страстных объятиях другого мужчины!

ГЛАВА 18

ЛЮБИМАЯ ФРЕСКА КАРДИНАЛА МИЛАНА

Габриэль Солис де Гонсалес, епископ Толедский и самозваный кардинал Милана, особенно любил работы Паоло Уччелло.[29] Кардинал вообще обожал искусство — когда повседневные жестокости, связанные с его призванием инквизитора, предоставляли ему для этого время и возможность. Он, например, весьма ценил композиции Фернандо Гальего, особый мазок Луиса Дальмау, умелое использование перспективы Педро Берругете,[30] изображавшего города его родной Испании. Однако, на вкус кардинала, не было на христианской земле ничего равного по красоте и совершенству росписи алтаря церкви Братства Тела Господня в Урбино. Но поскольку Уччелло весьма некстати изволил умереть, когда кардинал еще не успел получить право сам делать заказы на исполнение фресок в церквях, приходилось обходиться услугами таких, как этот Бернардино Луини. Впрочем, по точности изображения Луини даже превосходил Уччелло, хотя явно обладал меньшими познаниями в теологии и библейской тематике. И все же, как художник, он, пожалуй, был даже интереснее Уччелло. Кардинал развлекался, с важным видом определяя, какое влияние оказали на Луини другие итальянские художники, элементы лунарной неоготической манеры Бергоньоне[31] приятно контрастировали у него с полнотелыми, яркими, реалистическими фигурами, свойственными, пожалуй, Фоппа.[32] К этому добавлялась малая толика археологического классицизма Брамантино.[33] Да, у этого Луини, безусловно, было несколько очень неплохих работ, особенно фрески в аббатстве Чиаравалле, где, собственно, кардинал впервые и обратил внимание на его мастерство. Как раз благодаря этой работе Бернардино кардинал и задумал поручить ему выполнение фресок в церкви Чудес Господних. Это была задача не из легких — требовалось вернуть истинную веру в ту местность, где она особенно ослабела из-за греха лени.

Когда евреи были изгнаны из испанских королевств и им пришлось выбирать между сменой веры и ссылкой, многие из них, естественно, бежали сюда, в новую испанскую провинцию Милан. И это второе нашествие евреев весьма тревожило кардинала, отчасти именно оно явилось причиной того, почему он хотел, чтобы новые фрески были созданы именно здесь, в самом сердце Ломбардии, воздействуя на ее жителей и укрепляя их веру в Господа. С 1230 года, когда ломбардцы предоставили убежище катарам,[34] Ломбардия являла собой настоящий оплот всевозможной ереси. Теперь же, столетия спустя, там наступил очередной кризис веры из-за бесконечных войн — в таких трагических обстоятельствах невежественные люди всегда подвергают сомнениям веру в Бога. Но сейчас кардинала куда больше заботило то, что туда прямо-таки хлынул поток ненавистных ему евреев. Какой-то злой ветер, изгнавший евреев из Испании, принес их сюда вместе с наступающей армией. Кардинал прикрыл рот украшенной перстнями рукой при одной лишь мысли об этом, словно пытаясь оградить себя от связанных с этими людьми вредоносных миазмов. Да, евреев принесло сюда ветром, точно некую заразу, точно чуму. Как чумные крысы, они прибывали сюда на кораблях, и даже церковь не смогла их остановить. Каноническое право позволяло им проживать в этой провинции при условии, что они будут одалживать деньги христианам. Кардиналу не было известно, является ли Бернардино Луини истинно верующим, но, честно говоря, характер и верования этого художника имели в данном случае крайне малое значение, достаточно было и того, что веру в Господа внушали его работы. Его учитель, Леонардо да Винчи, хорошо известный при дворе герцогов Сфорца, тоже ведь пользовался репутацией фантазера, безумца и безбожника.

Так что по пути в Саронно, на освящение фресок в церкви Санта-Мария-деи-Мираколи, кардинал позволил себе отвлечься и вспомнил совсем другую церковь — в Урбино. Там сперва приходилось долго подниматься на холм, а потом, добравшись до великолепных дверей, войти наконец в наполненный благовониями теплый полумрак центрального нефа, приблизиться к алтарю и преклонить перед ним колена. А над алтарем — о чудо из чудес! — явление Святого Духа, самая любимая фреска кардинала. Творение Уччелло — особенно сцена сожжения евреев у столба — было столь потрясающим, что, казалось, можно почувствовать жар костра и запах горящей плоти неверных. Будучи совсем еще молодым человеком, иностранцем, только получившим повышение и назначение в Ватикан, кардинал специально ездил в Урбино, чтобы посмотреть на это гениальное произведение искусства. И каждый раз, любуясь тем, как сияют во мраке церкви краски и золото фрески, молодой кардинал Солис де Гонсалес испытывал истинный религиозный экстаз. Там, на фоне пустынного, выжженного пейзажа, под черными ночными небесами высилось дерево, на ветвях которого словно росли яркие звезды небесные, а к дереву был привязан какой-то еврей в красной шапке, рубахе и синих узких штанах. Лицо еврея было искажено страшной мукой, языки пламени уже лизали его ноги, а чуть ниже, освещенные пламенем костра и почти пожранные огнем, виднелись золотоволосые головенки двоих детей в черной одежде. Рядом с костром изображены десять мужчин и четыре лошади, люди и животные смотрят на сожжение неверного с выражением столь же бесстрастным и невозмутимым, с каким смотрел на фреску и сам молодой кардинал. Он, вытянув шею и задрав голову, старался получше рассмотреть все детали, чтобы почувствовать себя среди тех, кто видит казнь еврея и его детей. Он просто упивался этой картиной, прямо-таки пил кровь этих жалких неверных, нереальную, сверхъестественную кровь! Ах, если б он мог взобраться на приставную лесенку, простую черную лесенку, что на картине была приставлена к дереву, над которым парил ангел — свидетель этой жуткой сцены, — он непременно на нее взобрался бы и прижался лицом к фреске в экстатическом порыве религиозного рвения и садистского наслаждения! Впоследствии, анализируя эти мгновения — а его преосвященству вообще было свойственно анализировать свои поступки, — кардинал задавался вопросом: не напоминает ли ему это аутодафе его родную Испанию? На заднем плане, ближе к верхней панели алтаря и как бы над сценой сожжения евреев, изображен был герцог Федериго да Монтефельтро и его свита. Кардинал одобрял действия герцога и считал их совершенно правильными в связи с угрозой истинно христианскому образу жизни на Апеннинском полуострове. Ибо даже защита от внешней угрозы — прежде всего возможного вторжения турок Оттоманской империи — представлялась ему менее важной, чем борьба с внутренним врагом: тамошними евреями. Правда, город, полностью очищенный от них, казался кардиналу утопией, однако он считал, что художественное изображение такого очищенного христианского города следовало бы иметь повсюду: в каждом селении, в каждой столице полуострова, как это и было когда-то у него на родине, в Испании. То, что было здесь лишь символом, должно стать реальностью, и богохульный акт осквернения Святого Духа должен быть отомщен.