Девочка здорова, а это главное. Самуил будет ее любить, в этом не сомневаюсь, но отец ей не он, а Иосиф Биргер. Самуил не может иметь детей и знает об этом. А Иосифа я уверила, что беременна от мужа. Храни тайну, не обсуждай с Самуилом, но будь рядом с ним и моей дочкой…» Значит, когда твой муж, Аллочка, так бесцеремонно влез в мою личную жизнь, он не знал, что он мой отец? А вы когда узнали?!
– Догадалась буквально вчера, когда уходила от него. А вот Иосиф был в курсе, похоже, уже давно, по крайней мере, с тех пор, когда еще жив был Самуил. Однажды они ссорились, Самуил настаивал, чтобы Биргер сохранил тайну. «Даже после моей смерти ты будешь молчать» – вот его слова. Тогда я терялась в догадках, что это они так эмоционально обсуждают?
– Какой в этом был смысл? Я имею в виду – хранить тайну? Ваш муж меня едва замечал в детстве. Какой из него отец? – Августина подумала, что и сейчас назвать его близким никак не сможет – тот скорее был ей противен, чем мил.
– Прочти до конца.
– «И еще одна просьба, сейчас ты можешь о ней забыть, но если увидишь у Самуила кольцо из металла с розовым отливом, а в креплении – кусок темного янтаря, сделай так, чтобы оно исчезло. Грош ему цена, но за ним стоит по крайней мере одна смерть. Да, я толкаю тебя на преступление, кражу, но поверь, это необходимо. Оно не должно перейти к моей дочери. Письмо уничтожь! Прощай, твоя Тася». Лилия Модестовна, я же вас спрашивала о кольце! – не удержалась от упрека Августина.
– Каюсь, я совсем забыла о Тасиной просьбе! И никогда это проклятое кольцо не попадалось мне на глаза!
В комнату заглянул Игорь, Августина с надеждой посмотрела на него, словно тот мог что-то изменить в ее прошлом.
– Простите, дамы, должен вас покинуть. Августина, проводи. А вас обеих я попрошу припомнить все детали, связанные с сообществом, кольцом, ну и так далее. И все, что всплывет в памяти, записывайте сразу. Вернусь вечером – продолжим…
Они целовались в прихожей квартиры Лилии Модестовны. Августина, изредка отрываясь от его губ, пытливо заглядывала в лицо, но, увидев закрытые глаза, вновь отдавалась поцелую. Казалось, нет ничего важнее, чем вот так стоять, прижавшись спиной ко входной двери, одновременно чувствовать под своими пальцами стриженый затылок Калашина, его жесткие ладони на своей талии и сладкую боль в сердце. Она знала, что желание у них сейчас одно на двоих, и уж точно оно никак не подчинено разуму, что кто-то из них вот сейчас должен остановиться! Нет, пусть это будет не она…
– Авгуша, отпусти меня. – Тихий его стон немного отрезвил, но она упрямо покачала головой. «Не сейчас, чуть позже», – мысль промелькнула, а руки на его затылке упрямо сцепились в замок.
– Да-да… еще немного. – Она даже не поняла, произнесла ли эти слова вслух.
– Немного… Я не хочу, хочу долго и много, – тихий голос прошелестел где-то у виска, шершавые губы коснулись мочки ее уха, стало щекотно и влажно. – Я останусь сегодня у тебя, не прогонишь?
– Уходи сейчас… пока не передумала! – Августина буквально вытолкнула его за дверь. – А потом приходи снова!
Она смотрела, как он, сбежав по лестнице, остановился на площадке между этажами и, задрав голову, улыбнулся ей. Уже собираясь вернуться в квартиру Лилии Модестовны, вдруг услышала его голос:
– Ты?! Что ты тут делаешь?!
Когда Августина, перегнувшись через перила, посмотрела вниз, заметила лишь женское плечо, которое жестко сжимала ладонь Калашина.
Глава 38
Плотно пообедав, Иосиф вдруг решил прогуляться до парка. То ли погода была по душе (любил он сумрачное небо и спокойное осеннее тепло), то ли просто не хотелось возвращаться в пустой офис, но вместо того, чтобы повернуть направо, он пошагал в противоположном направлении.
В Струковском саду он был давно – Алла любила набережную, почти каждый вечер заставляя мужа, ленивого до вылазок из дома, надевать «приличный» костюм и чистить ботинки. «Выгуливала», заботясь о его же здоровье – так оправдывалась каждый раз, практически одними и теми же фразами, видимо, чувствуя вину за то, что делает это против его воли. А он, ворча снисходительно, шел рядом по дорожке, втягивал в себя влажный ветерок с реки, а думал о своем. Рядом представлялась Тася, казалось, поглаживает он кисть руки ее, а не Аллы, и щебечущий без остановки голос принадлежит тоже ей. Впрочем, он был уверен, что Тася бы всю дорогу молчала, наслаждаясь как и он, окружавшими их звуками – плеском волн в ветреную погоду, лепетом малышей с детской площадки, тихими голосами старушек на скамьях. С ней бы он прогуливался долго, не следя за временем, до приятной усталости в мышцах ног. А потом пили бы чай на кухне…
Иосиф не заметил, как дошел до перекрестка, оставалось перейти проезжую часть улицы – на противоположной стороне был вход в парк. Дождавшись зеленого сигнала светофора, он сделал шаг. Вывернувшийся из-за угла темный джип быстро проехал в полуметре от него, и, набрав еще скорости, скрылся вдали. Иосиф перекрестился, поняв, что тот чудом его не задел.
Он успокоился, лишь присев на лавочку. С соседней на него сочувственного поглядывала немолодая женщина. Он приподнял ладонь в успокаивающем жесте, слабо улыбнулся и, слегка откинув голову назад, прикрыл веки. Нет, погибнуть вот так бесславно под колесами машины он не мог – дату своей смерти рассчитал давно, место, где покинет его душа, знал точно. И все же испугался.
…Он предсказывал многие события, но постичь, когда и как суждено человеку умереть, не мог долго. Нумерологию любил не меньше звезд, впрочем, был уверен, что природа их одна – точный математический расчет вселенского разума. Понимая, что всего не постичь человеческим умом, он пытался найти хоть какую-то информацию, хотя бы намеки в древних мифах о богах, сказаниях и трудах философов. Наткнувшись однажды на средневековый трактат иезуитского монаха о звездных мирах, он с изумлением понял – на многие вопросы ответы были найдены еще тогда, но то ли не понял никто, о чем речь, то ли трактат противоречил каким-то религиозным законам, но монаха этого изгнали из ордена прочь. Как попала рукопись в частную библиотеку разорившегося русского помещика, неведомо. По чистой случайности ее не сожгли на костре пионеры, разбиравшие развалины усадьбы, у них хватило ума отнести пожелтевшие листы учителю литературы. И опять же случайно (или
