— Маркиза, вы лишаете себя половины удовольствия, — подлез с обхождением я. — Прежде чем есть торт надо почувствовать вино. Его следует пить большим глотком. Так, чтобы оно скользнуло по небу и легко прокатилось по языку. Иначе не поймете вкуса. Потом берете торт. Желательно, в кусочке равно теста, крема и фрукта. Тщательно жуёте, проглатываете и вновь запиваете вином.
— Не подозревала о таких тонкостях, — засмущалась Югоне, решая следовать моему совету или продолжать есть, как и раньше.
— Вы попробуйте, попробуйте, — настаивал я. В прочем настаивал не то слово, заигрывал.
Маркиза поднесла кубок к губам. Её разоблачающий взгляд нашел меня.
Граф, вы хитрый искуситель….
Провинциальный, — так же безмолвно поправил я.
Югоне отпила глоток вина. Дразнясь, провела кончиком языка по влажным чувственным губам. Взгляд её стал насмешлив. Я не остался в долгу. Дзынькнул бокалом об зуб.
Наши проделки остались незамеченными. Бона и Хедерлейн урывками переговаривались о своем. Валери занимали собственные думы, Альвар монументально замерз с вилкой и бокалом в руках, а несравненная Монна без тормозов поглощала винище пинта за пинтой. Её внезапное выпадение в осадок застало нас врасплох и несколько развеселило. Упившуюся до отключки барышню слуги вывели из столовой.
— Вот кто оценил мой совет по достоинству, — пошутил я, обращаясь к Югоне. — Вкус вина приятен, но опасен.
Маркиза окончательно освоившись в обществе, не скромничая допила бокал.
— Учту ваше предупреждение, — ответила она, подставляя сосуд для новой порции муската.
Я прошел через многие попойки. Сиживал тет-а-тет и с кончеными вокзальными выпивохами и с интеллигентными особами, брезговавшими стаканом на двоих. Первые мне импонировали простотой обращения и твердым знанием своего местом в жизни, вторые злили непомерными запросами и подчеркнутым превосходством. И тем и другим цена оказывалась стандартная — литр. А то и меньше. Маркиза Югоне дю Лоак явно относилась ко второй категории. С той лишь разницей, столичная гостья тянула поболее упомянутого литра. Чем собственно меня и огорчала. Неуловимый призрак Единственной и Неповторимой все еще бередил геройскую душу.
От воспоминаний о не обретенной вечной любви геройской натуре возжелалось возвышенного и утонченного вкуса. Со мной иногда такое случалось. Обычно с перепою и злоупотреблением амурных забав. Не знаю насколько точно утверждение о наличие в каждом капли святого, но душа страждала очищающего омовения грамм в триста.
Я оглядел шеренги бутылок. Заветной не было ни вблизи, ни в дали. Отсутствовала по непонятной причине.
— Эй, — поманил я пальцем слугу, от неожиданности чуть не упавшего на четвереньки, — расстарайся принести кагору.
В моем высоковольтном образовании, по халатному недосмотру или по злому умыслу, очевидно, имелось немало лакун. Едва я закончил говорить, скрипки оборвали нытье, флейта подавилась своей жалостью, а за столом воцарилась тишина. Валери положила ложечку с недоеденным колясиком медового апельсина обратно тарелку, Хедерлейн замер с открытым ртом, Бона поперхнувшись, не как не могла запить застрявший кусок, Альвар в праведном гневе оттаял, покраснев до корней волос, словно его уличили в шулерстве. Одна лишь Югоне с любопытством смотрела на меня. Я же смотрел на слугу. Тот почтительно согнувшись, остался стоять согбенным, будто его прихватил радикулит. Выполнять распоряжение он и не думал.
Идти на попятную не в правилах бывших героев и сволочных графьев, коим слуги лобызают пряжки сапог. Я с грозным видом, подсмотренным с портрета Иоанна IV, гаркнул мажордому.
— Он что тугоух?
Мажордом только раскрывал рот и не произносил ни слова. Что бы не рухнуть на паркет он вцепился в посох обеими руками.
— Лехандро! — произнесла первое слово за весь обед Валери. Голос ее неприятно дрожал от негодования.
Не мягчея сердцем я перевел взгляд на нее. Валери обмерла. Рука Альвара скользнула к поясу, к симпатичному кинжальчику в ладонь длинны. Даже Бона не выдержав возмутилась.
— Сеньор граф как можно?
Теперь пришла ее очередь умолкнуть перед очами самодура, понятия, не имевшего, что он такого сказал.
— Вы рискуете подвести беднягу под отлучение от веры, — заступилась за слугу Югоне. Ей моя выходка крайне импонировала.
— Пусть грех занесут на мое имя, — сообразив, выкрутился я. И показал рукой слуге — отправляйся не медля.
Глаза Югоне пристально посмотрели на меня. Чтобы рассеять ее подозрения в моем конъюнктурном позерстве пришлось пойти в разнос. Жертвой немилости Нашего Сиятельства стал капитан.
— Хедерлейн, — оторвал я капитана моих армий от возобновившихся перешептываний с Боной. — Не поделитесь ли вы, как обстоят дела с Кревкером Бергом и Ренескюром.
Хедерлейн тщательно промокнул усы салфеткой и отодвинул от себя столовый прибор. Бона тревожно закрутила головой, смотря поочередно на капитана и меня.
— Рассказывать особо нечего…
— Или хорошего нечего рассказывать, — уязвил я докладчика.
— Можно сказать и так, — согласился Хедерлейн. — Возможно сеньора Эберж, посвятила вас в ход событий проистекавших в ваше отсутствие. — Он подождал моего одобрительного кивка и продолжил. — Исправить положение без пополнения вверенного мне гарнизона как минимум пятью сотнями рейтар и примерно столько же пехоты, задача непосильная. Война на два фронта требует дополнительных резервов, людских и материальных. А их сами знаете, нет. Конечно, будь в моем распоряжении необходимые денежные средства, которые, даже учитывая непродолжительность компаний значительны, вопрос сохранности ваших законных территорий не стоял бы так остро.
Такого словоплута как Хедерлейн да в государственную комиссию по спорным с Японией островам. Так бы замутил, япошки бы нам Хоккайдо отдали.
— Я понял вас Хедерлейн, — остановил я капитана. — По-вашему без звонкого золота нас будут продолжать трепать, что породистая борзая хромого лисенка.
Хедерлейн не выразил ни согласия, ни возражений, а молчал и глазел куда-то за меня.
— Завтра проведем смотр вашим вояк, — официально уведомил я его. — Поглядим, способны ли они на что-нибудь путное или только щупать поварих.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
