Читаем без скачивания Возлюбленная кюре - Мари-Бернадетт Дюпюи

– У меня стало легче на душе, когда я узнала, что Ролана Шарваза арестовали, – прошептала Эльвина. – Но теперь мне почему-то тревожно. Вы видели его раньше, говорили с ним, а я – нет. Вдруг я не смогу на него смотреть, не смогу слушать его голос? Господи, я уже его боюсь! Этот человек убил нашу мать…

– Больше он никому не причинит вреда, сестричка, – заверил ее Эрнест. – Я считаю, что исход дела может быть только один: его признают виновным.

– И любовницу кюре тоже! – заявил Патрис Герен. – Мы читали все, что писали об этом деле газеты. Прекрасная мадам де Салиньяк передала любовнику яд, это совершенно точно!

Детям Анни Менье предстояло свидетельствовать на процессе, они об этом знали и подготовились к испытанию. Как и многие жители Ангулема, они вышли из дома и направились к зданию суда.

Дело кюре из Сен-Жермен-де-Монброн на протяжении многих месяцев не сходило с первой полосы газет, поэтому в то утро, как и предполагал Патрис Герен, на площади дю Мюрье возле дворца правосудия и вправду собралась толпа любопытствующих. Мнения публики разделились. Больше сторонников было у версии отравления, меньше – у версии самоубийства. Нашлись и те, кто защищал кюре, не говоря уже о супруге доктора, которую журналисты в один голос назвали красавицей.

Прежде чем предстать перед судом, обвиняемых ожидало суровое испытание. Дворец правосудия находился в нескольких кварталах от тюрьмы, и это расстояние Ролану Шарвазу и мадам де Салиньяк предстояло пройти пешком, в сопровождении многочисленных жандармов.

Колен добивался для жены крытой повозки, дабы уберечь ее от возможных стычек с толпой, оскорблений и насмешек, но в этой милости ему было отказано. Невиданным снисхождением к подозреваемой в убийстве было уже разрешение одеться в элегантное чистое платье, уложить волосы и украсить себя драгоценностями: мать Матильды щедро заплатила тюремному смотрителю.

– Господи, мне страшно! Сколько людей! – бормотала она в начале пути.

Увидев любовника, она моментально отвела глаза. На душе стало тяжело. Ролан Шарваз же из соображений осторожности даже не пытался найти Матильду взглядом.

Кто отвел душу, поработав локтями и насмотревшись на кюре и его любовницу, так это зеваки. Ролан Шарваз шел с гордо поднятой головой, но смотрел под ноги. Благодаря настойчивости Марианны, которая нашла возможность заплатить охраннику, на нем был мирской костюм – редингот, черные штаны, черный жилет в полоску, белая рубашка с отложным воротником и аккуратный черный галстук-бант. Невысокий рост не мешал Шарвазу выглядеть крепким и сильным.

Жены и незамужние девицы теснили друг друга, чтобы получше рассмотреть этого молодого священника, нарушившего обет целомудрия или по меньшей мере в этом обвиненного. Незамеченными не остались его густые волосы, пухлые губы, высокие скулы, красивые черные брови и ресницы, подчеркивающие прозрачную зелень глаз.

Сердца иных затрепетали, угадав за этим грубоватым обликом мужскую требовательность и ненасытные плотские аппетиты. Предположение, что мадам де Салиньяк уступила страстному натиску такого мужчины, уже не казалось столь невероятным. Без сутаны Ролан Шарваз был совсем не похож на священника, если не считать его несколько аффектированных манер.

Матильда де Салиньяк тоже стала объектом пристального внимания толпы. Мужчины любовались ее стройной фигуркой и деликатным профилем. Она казалась хрупкой, сдержанной, утонченной! Невозможно было представить, что такая изысканная дама станет предаваться похоти, нарушать супружеские обеты!

Держа себя очень достойно, Матильда в элегантном платье из черного атласа с зеленой бархатной отделкой шла, опираясь на руку супруга. Под длинной вуалью публика могла рассмотреть ее светло-каштановые волосы и красивое нежное лицо, исхудавшее и изможденное страданиями. С гордым видом Колен де Салиньяк вышагивал рядом с женой, в то время как ее родители, сестра и друзья держались рядом, дабы защитить их от разъяренных зевак, если понадобится.

Для охраны дворца правосудия городские власти выделили роту пехоты и два отряда жандармов. Наконец обвиняемые прибыли в здание суда.

Все заняли свои места. На стол перед судейским помостом поставили вещественные доказательства, на которые кое-кто смотрел с ужасом, а некоторые – и с отвращением: две емкости с формалином, содержащие внутренние органы и кишки Анни Менье, цвет которых был омерзителен.

После обычных формальностей был зачитан обвинительный акт с поэтапным описанием событий, который завершала следующая формулировка:

Следствие отклонило версию о самоубийстве. Таким образом, остается лишь версия убийства, которое могли совершить только люди, заинтересованные в смерти вдовы Менье и опасавшиеся, что ее излишняя откровенность может поставить под сомнение их честь, положение в обществе, будущность, а возможно, и самое жизнь; люди, которые находились в непосредственной близости к усопшей с начала ее болезни и до последнего вздоха; люди, которые приготовили и поднесли ей напитки, ставшие причиной медленной и мучительной смерти; люди, которые располагали орудием преступления.

И эти люди – мсье Шарваз, кюре города Сен-Жермен-де-Монброн, и мадам де Салиньяк, его сообщница в распутстве и преступлении.

К облегчению Эльвины и Эрнеста, сидящих в первом ряду, обвинитель сразу же отбросил гипотезу о суициде как противоречащую элементарной логике. И правда, зачем Анни Менье, женщине, любимой своими детьми, накладывать на себя руки? Был зачитан даже отрывок из дышащего сыновней почтительностью письма Эрнеста, написанного во время, когда тот служил в передвижном резервном жандармском подразделении в Париже:

Ты спрашиваешь, дорогая мамочка, могу ли я дать тебе пятьдесят франков из той суммы, что задолжал мне дядя. Странно, что ты вообще об этом спрашиваешь. Разве может сын отказать в помощи матери, которая его вырастила?

Сразу после этого Эрнеста Менье вызвали для дачи свидетельских показаний. Портной вышел к барьеру с серьезным видом и не упустил возможности окинуть Шарваза презрительным взглядом.

– Я написал это письмо давно, – сказал он, когда судья знаком велел ему начинать. – Но и тогда, когда мать уехала в Сен-Жермен, я думал и чувствовал так же. Считаю нужным упомянуть обстоятельство, которое многократно усиливает наше с сестрой горе. Мы условились с мамой, что к Рождеству она вернется к нам и будет жить со мной, в своем родном квартале Умо. Быть в прислугах у развратника от Церкви ей было невыносимо, и мы прекрасно понимали ее чувства.

Ролан Шарваз вздрогнул, Матильда тоже. Даже не глядя друг на друга, они подумали об одном. Если обобщить, мысль была такая: «Возможно ли? Если бы только мы знали, ничего бы этого не случилось!»

Пришел черед свидетельствовать Эльвине. Ее красота, элегантный наряд и горделивая поступь привели публику в замешательство. Голосом размеренным и приятным, как и остальные аспекты ее внешности, она хотела подтвердить сказанное братом, но не успела. Взгляд ее остановился на истерзанных кусках плоти, принадлежавших ее покойной матери, и зрелище это настолько потрясло бедняжку, что она лишилась чувств. Эльвину вынесли из зала. Матильда перекрестилась, с состраданием глядя на нее, чем заслужила одобрительный шепот аудитории. Сама она старалась не смотреть на вещественные доказательства, чтобы с ней не случилось того же.

Суд выслушал еще двух свидетелей. Ролан Шарваз, который внимательно следил за настроением аудитории, понял, что пришла его очередь отвечать на вопросы. Он страшился этого момента – его прошлое будет безжалостно выставлено на всеобщее обозрение. Оказавшись лицом к лицу с председателем суда, он решил вынести это испытание с гордо поднятой головой. Вызвать симпатию у присяжных и зрителей в зале – вот что было для него сейчас важно. Однако первые же слова судейского чиновника перечеркнули все надежды:

– Год и три месяца вы служили викарием[13] в Семюре, после чего ваш кюре отправил вас обратно – на родину, в Шамбери. Он был недоволен вашим поведением по отношению к молодым незамужним прихожанкам, которое считал несовместимым с обетами священника. Та же история повторилась в Шароле, городке департамента Сона и Луара. Там вы имели скандальные отношения с некой сорокалетней вдовой по имени мадам Кайер.

Матильда, которая интуитивно ревновала любовника к этой женщине, чуть не расплакалась. Ролан соврал: его «душевная подруга» оказалась намного моложе, чем он уверял, и они, конечно же, тоже были любовниками.

– Это клевета! – громко и отчетливо заявил Шарваз. – Мадам Кайер – женщина высоких моральных устоев!

«Я его ненавижу! – сказала себе Матильда. – Пускай его осудят, чтобы я никогда больше его не видела!»

Ощутив на себе пристальный взгляд мужа, она поспешно уткнулась в платочек. Колен пребывал в сильнейшем замешательстве. Кюре, этот предполагаемый «друг», обвел его вокруг пальца. «И я пригрел эту змею на своей груди! Ввел его в дом! – упрекал он себя. – Я мог бы догадаться… А теперь все будут думать, что Матильда с ним спала!»