Читаем без скачивания Возлюбленная кюре - Мари-Бернадетт Дюпюи

Председатель суда с угрожающим холодком в голосе, всем своим видом демонстрируя отвращение, снова обратился к обвиняемому:

– Шарваз, я хотел бы прояснить последний момент. Несколько достойных доверия свидетелей видели, как вы добавляли сахар в стакан с белым вином, а потом дали служанке это вино выпить. К тому времени она уже мучилась желудочными болями. Сначала вы отрицали, что в доме имеется сахарная пудра, и в ходе обыска в пресбитерии продемонстрировали жандармам кусковой сахар. Каким же безжалостным и беспринципным надо быть, чтобы отравить вино на глазах у посторонних! Что касается мышьяка, то вы вполне могли украсть его в доме Салиньяков, особенно если мадам де Салиньяк была вашей любовницей и сообщила все, что вы хотели знать. Также вы могли раздобыть его у фермеров по соседству. Они часто избавляются с его помощью от крыс.

– Я ничего такого не делал. Да и зачем, ведь у меня был кот! – побелев как смерть, все же нашел в себе силы возразить Шарваз.

Ситуация складывалась в пользу Матильды и против него. Он закрыл глаза, чтобы ничем не выдать своего негодования. «Этот рогоносец-доктор все-таки купил судей, и его обожаемая женушка вывернется! А ведь мы оба приложили руку к смерти Анни…»

Его предположения относительно вердикта оправдались, хотя в обвинительной речи прокурор его любовницу не пощадил:

– Это не первый случай, когда правосудию приходится сражаться с людскими страстями, которые сегодня предстали перед нами во всей своей отвратительной наготе. Не первый случай, когда личные интересы, вынужденное подавление потребностей тела и уязвленное самолюбие объединяются против святости закона. Сегодня мы узнали, как недостойный сана священнослужитель осквернил адюльтером свое жилище, а его служанка об этом узнала и стала угрожать своему господину посрамлением и бесчестьем. Она могла погубить его, эта простая женщина, которую некому защитить, а раз так, то должна была умереть! Она из последних сил противится смерти? Тогда он удваивает старания, и наконец с последним вздохом жертвы улетают и его последние страхи! Помогала ли ему Матильда де Салиньяк? Да, помогала, мы в этом совершенно уверены. Она поддалась влиянию мужчины, который сбил ее с пути истинного. Пусть не без сомнений и моральных терзаний, но она решилась помогать ему в злодеянии! Мадам де Салиньяк сделала это и навсегда останется достойным сожаления примером слепоты, порожденной страстями. Жалкая участь этой женщины затронет судьбы многих достойных людей, которые ее любят и поддерживают даже в несчастье, и, глядя на них, мы говорим: снисхождение – это прекрасно, но зло должно быть наказано!

Матильда разрыдалась, адвокат и муж бросились к ней, чтобы не дать ей упасть. Шарваз передернул плечами, и в его черных глазах впервые отразилась жесткая натура горца. Они с любовницей сыграли в преступлении каждый свою роль, оставалось лишь дождаться вердикта. Присяжные удалились в отдельную комнату, чтобы обменяться мнениями и ответить на вопросы, которые снова и снова озвучивала толпа в зале:

– Виновен ли Ролан Шарваз в преднамеренном убийстве Анни Менье, совершенном посредством отравления? Виновна ли Матильда де Салиньяк в соучастии в убийстве и в том, что она предоставила Ролану Шарвазу отравляющее вещество, прекрасно зная, для чего он намеревается его использовать? Виновна ли Матильда де Салиньяк в том, что сознательно помогла Шарвазу отравить его служанку?

Отрезок времени, пока длилось совещание присяжных, показался Матильде вечностью. Оцепенение, что владело ею в первые дни заключения, вернулось. «Неужели меня отправят на каторгу? – спрашивала она себя. – Или я вернусь домой и обниму своего милого Жерома?»

Об оглашении вердикта она не могла думать без ужаса. Молодая женщина протянула руки к Колену и прочла в его глазах тот же страх.

В просторном зале заседаний было темно. Несколько свечей стояло на судейском столе, поэтому шумящих в нетерпении зрителей почти не было видно. Шарваз выглядел непроницаемо спокойным, но и он ощущал вполне объяснимый трепет.

Два часа спустя присяжные вернулись в зал. Как того требовал закон, обвиняемых вывели в узкий коридор. Мужчина и женщина, которых газетчики величали не иначе как «проклятые любовники» и «сатанинские любовники», в последний раз оказались в непосредственной близости друг от друга. Присутствие жандармов и страх за собственную будущность помешали им обменяться словом, но они обменялись взглядами, поскольку чувствовали – увидеться им больше не суждено. «Ты меня не предала. Наверное, хоть чуть-чуть, но ты меня до сих пор любишь! – пытался сказать взглядом Ролан. – Знай, я люблю тебя, несмотря на все то, что ты сегодня услышала». Во взгляде же Матильды читались паника и животный страх перед наказанием. «Это все ты виноват! Ты меня соблазнил, ты заставил украсть этот яд, все это ты, ты, ты! Я тебя ненавижу!»

В ту же секунду Матильду вызвали в зал. Шарваз послал ей искреннюю, нежную улыбку, которую она никогда не смогла бы забыть, даже если бы захотела.

Вернувшись в зал, она застыла – хрупкая, бледная, отчаявшаяся. Когда председатель огласил оправдательный приговор, она вскрикнула, а потом расплакалась. Колен, ни секунды не медля, бросился к ней и сжал в объятиях. Родители и друзья поспешили увести ее в зал – вернуть, так сказать, в лоно «порядочной публики». Одна из тетушек Матильды, до сих пор обнимавшая Жерома, позволила ему выбежать навстречу матери. Молодая женщина успела поцеловать сына и тут же лишилась чувств. Ее унесли в смежную комнату, и дверь захлопнулась, отгораживая счастливое семейство от остального мира.

В зале возмущались и свистели, хотя нашлись и те, кто от души радовался такому повороту событий. Однако все это уже не имело значения. Матильда была спасена.

Пришел черед Ролану Шарвазу выслушать приговор. Не увидев Матильды на скамье подсудимых, он испытал внезапную радость: если ее оправдали, значит, и его оправдают тоже. Даже походка его обрела былую твердость.

Прокурор Республики объявил:

– Господин Шарваз, вы приговорены к каторжным работам пожизненно!

Кюре из Сен-Жермен поднес руку ко лбу. После внезапного проблеска надежды приговор показался еще более жестоким.

– Но почему? Почему? – пробормотал он.

В толпе кто-то пронзительно закричал. Шарваз узнал голос Марианны.

– Ролан! – позвала она, не слыша ни злобных выкриков, ни свиста, ни ликования толпы. – Ролан!

Увидев, как тяжело кюре опустился на скамью подсудимых, она хотела подбежать к нему, но жандармы достаточно грубо ее оттолкнули. Девушка отшатнулась, и толпа поглотила ее. Шарваз этого даже не заметил. Для него все было кончено. Его светлые глаза расширились, как если бы он никак не мог поверить в услышанное, а потом наполнились слезами, которые хлынули по щекам и не иссякали еще долго. «Я все отрицал, и доказательств у них не было! – горестно повторял он про себя. – Ну почему это случилось со мной? Пожизненная каторга! Нет, только не это!»

По знаку председателя суда жандармы его увели, но возбужденная толпа в зале и у входа расходиться не спешила.

Увидеть осужденного – вот чего ждали зеваки. Толпа расступилась, и сопровождаемый конвоем Шарваз медленным шагом понуро прошествовал по образовавшемуся коридору. Сестра попыталась помахать ему на прощание, но он ее не увидел, потому что ни разу не поднял головы в этом гробовом молчании. К чему оскорблять и проклинать, если преступник уже покаран, и жестоко?

Все время, пока длилось следствие, и на суде кюре из Сен-Жермен вел себя как и полагается галантному кавалеру, ни разу не упомянув имени Матильды де Салиньяк. Груз их общей вины ему предстояло отныне нести на своих плечах…

Стояла прекрасная, теплая осенняя погода. Солнце играло в прятки с белоснежными облаками, прохладный ветерок шелестел едва тронутой золотом листвой дубов на холме.

Крупный полосатый кот с каменной ограды наблюдал за приближением экипажа, который вскоре въехал в город со стороны Ла-Бранд. И он был не единственный любопытствующий. Несколько горожан с утра с какой-то суеверной настороженностью поджидали возвращения доктора де Салиньяка с женой. Ризничий Алсид Ренар так и остался стоять в дверном проеме церкви, в то время как Туанетта, прижимая к боку ведро с мокрым бельем, предпочла укрыться в тени навеса возле источника.

Матильда еще крепче обняла сидящего у нее на коленях сына и поспешно опустила вуалетку. Ей не хотелось видеть, как на них глазеют горожане, и еще меньше – слышать слова приветствия и отвечать на вопросы.

– Дорогая, ничего не бойся, – сказал ей Колен. – Я приказал кучеру въехать во двор. Сюзанна нас уже ждет.

При виде своего красивого дома и сада, где еще цвели сиреневые астры и поздние розы, молодая женщина подавила рыдания. Исхудавшая, нервная и бледная, она не могла поверить своему счастью. «Я возвращаюсь домой! Это чудо, потому что и я тоже виновата! Меньше, чем Ролан, но виновата, – говорила она себе. – А его отправили на каторгу!»