теряешь.
– А что мне мешает забрать и бабки, и тебя?
– Придется делиться. Сколько вас тут – трое? А еще есть главный, да? Слушай, – я поддала в голос задушевности, – если вы у Кости что-то отжать хотите, так пожалуйста. Там же не только деньги, еще ваучеры какие-то, договоры – я в этом не разбираюсь, а хозяину вашему пригодятся. Вы забирайте всё, пожалуйста. Эта скотина меня из дома не выпускает – мне бы только свалить, а вы делайте что хотите.
Леха задумчиво гладил приклад.
– С такими бабами врагов не надо… Говори комбинацию, – он наставил на меня автомат.
– Так не пойдет.
В этот момент в гостиной объявились двое мужиков: лысый и патлатый.
– Нашел?
– Нашел, – ответил Леха, перевел автомат и выстрелил.
Я сжала зубы и отвела взгляд: не смотреть, не смотреть, не смотреть.
– К сейфу веди, – сказал он мне и ткнул дулом в сторону лестницы.
Мы поднялись на второй этаж, зашли в спальню, и я кивнула на картину сбоку от трюмо.
– За ней.
Он взялся за картину, и тут…
– Мама! Мама! Мамочка!
Я же знала, что он:
заберет деньги
пристрелит меня
заберет Веронику
будет шантажировать Костю
добьет Костю
убьет Веронику.
Поэтому он взялся за раму,
а я взялась за балерину.
Бабушка, бабушка, что делать матери?
Не пускать дочку в лес, внученька.
Я помню это как дурной боевик: я бросаю машину в квартале от речного вокзала, ловлю такси и прошу увезти нас в соседний город, мы ложимся на пол, проезжая пункт ГАИ на плотине, мы на центральной площади, мы на автовокзале, мы в другом городе, мы в электричке, мы в другой области, а в ушах хруст и визг, визг и хруст, но я гоню их от себя, потому что главное – добраться до убежища, до места, о котором никто не должен был знать, даже Костя, потому что я придумала себе это место, еще когда мы ехали со свадьбы, точнее уже не со свадьбы, а из леса, и Костя сказал, что война – это быстрый способ подняться, что скоро мы ни в чем не будем нуждаться, что скоро мы будем жить как короли.
Вот только Костя не сказал, что живут – короли, а королевы сидят под замком.
Поэтому я не сказала Косте, где буду жить – без него.
Это была родная деревня бабушки, где в свое время остался ее двоюродный брат, который скончался несколько лет назад. Детей у него не было, так что восемь соток и хлипкий деревянный домишко отошли маме. Стоил он бесценок, продавать мама ленилась, так что за дом взялась я. Старый снесли, поставили кирпичный одноэтажный со всем необходимым: печка, баня, кладовка, запас воды и консервов – всё по Костиковой школе. Приглядывала за домом соседка Анна Петровна, за небольшую для нас и очень приличную для нее плату. Утомившись с огородом у себя, нам она высадила цветник, так что дом вполне мог сойти за приличную дачу.
Я оставила Веронику у Анны Петровны, а сама отправилась на почту. Позвонила маме на работу и сказала кодовое:
– Мы у Мули.
Она тотчас расплакалась в трубку, заявила, что к ней приходили какие-то амбалы и пытались выломать дверь, пока тетя Маша не закричала из подъезда, что вызвала милицию.
– Что творится-то, доченька? Где Костя? В милицию идти?
Визг и хруст, хруст и визг.
– Толку от нее. Приезжай, только осторожно. Мама, никто не должен знать, ясно?
Она явилась вечером следующего дня – не столько испуганная, сколько возбужденная. Можно было бы догадаться, что погоня с преследованием придется матушке по нраву.
Вероника, всё это время тихо жавшаяся по углам, наконец пришла в себя:
– Бабуля! – бросилась к ней на руки и неожиданно расплакалась, а я только сейчас поняла, как же она, должно быть, испугалась, когда увидела тела подельников Лехи.
Июнь подходил к концу, Волга уже подернулась зеленой пленкой. Утром мы ходили на речку, днем гуляли по лесу, а вечером ужинали в саду, и будто так было всегда – я, мама и Вероника, – и будто не было ничего другого: не было дома, который я обустроила, не было Лехи, которому я разбила голову в этом доме, не было людей, которых пристрелил Леха, не было наших охранников, которых убили эти люди, не было сети автозапчастей, из-за которой были охранники, не было парикмахерши Лены, которую выгнали из нашего дома, не было ее мужа, которого подстрелили в Греции, не было Светы Бессоновой и ее любовника, не было ее мужа, войны, леса, Беса, свадьбы, Нового года, дачи, Кости – не было, не было, не было!
Я не знала, был ли еще Костя. Я не знала, кем оказаться опаснее – опальной женой или опальной вдовой. Я не знала, идет ли в городе передел и остались ли те, кому я могу доверять. Я знала только, что Светлану предали свои же, так что обращаться к дружкам Кости я боялась. Всё, что мне оставалось, – это пережидать бурю в безопасном месте.
А вот кто Костю ждал, так это Вероника. Спустя пару дней она закапризничала, а через неделю принялась беспрестанно ныть о том, как же она скучает по папе. Костя избаловал ее донельзя, так что если уж Вероника хотела что-то получить, то не отступалась, а хотела она отца – и только. Мы шли на речку – и она спрашивала о Косте, мы шли домой – и она спрашивала о Косте, мы ложились спать – и она спрашивала о Косте. А я не знала, с чего начать, как ей сказать, что Кости, кажется, больше не будет.
Занять чем-то Веронику я не могла. Телевизора у нас не было, ближайшая библиотека находилась в ПГТ. Выезжать туда я боялась, так что книги мы таскали у Анны Петровны, которая зачитывалась исключительно историями об Анжелике и Марианне – поначалу я пыталась адаптировать их для чтения на ночь, но быстро признала поражение от маркизов и султанов. Единственным развлечением оставались соседские курицы и козы, но когда петух клюнул Веронику в руку, а она, отрыдавшись, заявила, что возьмет у папиного охранника пистолет и выстрелит ему в глазик, соседи стали нас избегать.
И вот в конце июля я проснулась посреди ночи и похолодела: в окно светили фары. Я вытащила из-под подушки нож, схватила Веронику и стянула ее вниз на пол, зажимая рот. Крыльцо скрипнуло. Раздался стук.
– Девочки, это я.
Вероника вырвалась и взвизгнула:
– Папочка!
Посеревший, небритый, с синяками
