обдурить. Аарон с малых лет знал, что отец однажды не вернется домой — такова участь воина. Он знал, но не был готов. Ведь Кейрон был любимцем Создателя — он берег его, отводя стрелы и злые помыслы. Лишь достигнув всего, о чем мечтал, старший из Брандов потерял эту милость. Младший же теперь старался согреть над огнем продрогшие пальцы в разящем одиночестве и благословенной тишине.
Холод спутал все его мысли и захватил плоть. Аарон закрывал глаза и видел перед собой облик матери, слышал ее голос. Время, безжалостное и неотвратимое, сотрет эти воспоминания. Он знал, что это неминуемо. Через пару десятков зим он не вспомнит лиц родителей — они подернутся пеленой, призрачной дымкой, невесомой паутиной времени.
Стала бы легче утрата, останься кто-то из них живым?
Кейрон учил своих сыновей твердости стали — Бранд не должен показывать свою слабость, смятение, испуг. Оттого Аарон свыкался со своей болью, забравшись повыше в горы. Здесь он мог проливать слезы, кричать, кусать губы до крови, лишь бы не издавать и звука, задыхаться, злиться и клясть весь мир — делать все, что ему было постыдно. Он полюбил это место, где мог оставаться один, устроившись на укутанном мхом дереве и бездумно наблюдая за новым городом. Он хотел бы запеть, но забыл все мелодии, в особенности те северные, грустные и тягучие, что так любила мать. Он хотел бы заговорить, но тишина стала хрупкой, прекрасной, и было жестоко разбивать ее очарование собственной волей. И солнце уже не раз сменилось луной, прежде чем Аарон опустел внутри, как старый заброшенный дом.
— Я не потревожу тебя?
Он увидел девушку издалека. Она остановилась прямо на горной тропинке за валунами, ожидая его позволения подойти ближе. Ульвхильда. Она понимала все, каждое его желание и сомнение, не затаивая злобы. Ее голос был мягче дуновения летнего ветра. Вожделенное беззвучие, оберегавшее Аарона, податливо отступило перед ней. Она не умела таить обиды, и он полюбил ее за это.
— Нисколько, — отозвался он, не обманув никого.
Ульвхильда откинула на плечи капюшон, прежде чем устроиться рядом. Аарон приоткрыл полы своего плаща, она присела и тут же прильнула к его груди. Он склонился, укрыл любимую, и оба оказались в темноте, слушая размеренное дыхание друг друга. Весь мир, пусть и ненадолго, благосклонно оставил их в покое. Аарон уткнулся лицом в ее длинные волосы цвета самой темной ночи, она робко погладила его по щеке.
— Кольчуга? — едва слышно спросила девушка, когда пальцы почти неощутимо заскользили по его спине, укрытой переплетением черненной стали.
— Расстаюсь с ней лишь отправляясь ко сну. Слишком опасно жить так, как мне было дозволено прежде. Страх захватил нас всех, Ульвэ, — это было непросто признавать, и незамысловатая истина встряла поперек его горла. — Что твой отец? Он всполошится, не увидев тебя в шатре.
— Брось, — прошептала девушка, покрепче прижимаясь к нему. — В этом месте давно никто не спит. Он даже не моргнет, не застав меня. Он слишком занят судьбой Дагмера. Ему нет до меня дела. Должно быть, Принц Айриндора опустошил целый бочонок вина с тех пор, как твой брат не вернулся к оговоренному дню, и мало кто…
— …теперь может его урезонить. Подумай, кто из нас в более отчаянном положении: мы или он? — произнес Аарон, силясь представить все опасения принца, несущего через весь свой путь непоколебимую веру в нелепые идеалы, казалось вынесенные из старых сказок.
Бервин порой становился капризен и непробиваем как избалованный мальчишка, каким и занял трон отца, едва тот стал слишком слаб, чтобы удерживать в своих руках Северные земли. В эти времена от принца пахло вином, и редкий безумец хотел бы попасться ему на глаза. Выразив Аарону свою скорбь, он больше не обмолвился с ним и словом. Но по колючему взгляду становилось ясно, как тот измучен ожиданием. Снег на Дагмерской гряде грозил запереть Бервина и его людей в изнурительном заключении, таившем в себе немало опасности. Более всего его волновала судьба столицы. Дагмер должен был попасть в руки отважному Кейрону Бранду, прослужившему его дому не один десяток зим. Его участь была решена еще на Совете Королевств, однако теперь принц должен передать часть своей земли совсем молодому мужчине, не успевшему проявить себя преданным другом Айриндора.
— Морган вернется и вместе мы сможем выбрать верный путь. Вот увидишь! — сказал он своей невесте, измученной сомнениями и неизвестностью.
Она высвободилась из-под плаща Аарона и обратила на него свои пытливые, очень внимательные черные глаза. Он осторожно поправил фибулу на ее груди — изящную змейку, поблескивавшую изумрудами.
— Ты — истинный наследник Брандов, — она заговорила так спокойно, что его вновь обдало холодом.
— Где ты это услышала? — тихо спросил он, будто она могла подобрать эти слова как камни на обочине у дороги.
Оторопело он погладил ее по шее и все не верил, что его нежная, отзывчивая Ульвэ могла быть среди тех безумцев, виновных в расколе и без того неокрепших магов. Блики огня гуляли по ее лицу, делая его черты незнакомыми и далекими. Подобно тому, как вода стачивает камень, она могла быть уперта и неумолима. И он часто забывал об этом.
— Я это сказала, — проговорила она, коснувшись губами его ладони. — Ты мог бы стать королем, которого ждали все мы. Даже если бы это значило, что я потеряю тебя.
Ульвэ приняла серебряный браслет, обещавший им союз, несколько зим назад. Их любовь расцвела слишком рано, но уже по весне, как дозволили родители, ей предстояло окрепнуть. Ее отец был лишь хранителем казны Эстелроса и род их не восходил к великим прародителям, но леди Эдина убедила Кейрона принять девочку. Матери нравились ее изящные черты, сообразительность и манеры и, пожалуй, она любила Ульвэ как дочь. Она была рядом всегда сколько себя помнил Аарон, но теперь он видел ее другой, незнакомой ему прежде. Аарону было любопытно узнать тех магов, кого не прельщала боевая слава Моргана и уважение соратников Кейрона. И вот теперь один из них был перед ним, под его плащом.
Морган рос наследником Кейрона и отчего-то Аарон воображал, что будущий лорд Эстелроса овеян всеобщей любовью. Ему было уютно в тени славы брата, но Дагмер и смерть отца изменили все. Стоя по колено в стылой грязи, маги шептались и Аарону были не по душе эти голоса. Очевидно, они оставались в Эстелросе в то время, как Кейрон бился за их свободу. Аарон силился не уступать отцу, однако прислушивался к матери и ему думалось, что он оказался
