А вот Натали Зорницкая, сама не понимая от чего, вдруг почувствовала себя неуютно. Особенно когда разговоры закончились, погас свет, и зрители стали ждать начала представления. Несколько минут в тишине и полумраке показались ей полными тревоги и какой-то неизъяснимой тоски. Натали даже оглянулась по сторонам, желая узнать, не испытывают ли ее родные и друзья того же самого, но ничего рассмотреть не смогла. На мгновение девушка ощутила себя как будто совсем в одиночестве, среди темной холодной пустоты. И единственное, что было в этой пустоте, – полупрозрачные занавеси со всех сторон, трепещущие белесые паутины.
Натали вздрогнула и словно бы очнулась – на арене стало светло, начался первый номер программы.
Все похвалы цирку тоже оказались заслуженными. Представление захватывало, не позволяя отвлечься ни на минуту. Фокусники в костюмах восточных магов и средневековых алхимиков творили чудеса, как настоящие волшебники. Дрессированные леопарды, черные и пятнистые, прыгали сквозь огненные кольца, медведи неуклюже плясали под музыку, а после вышел заклинатель змей. Пестрые клоуны выделывали уморительные трюки, жонглеры подбрасывали сразу по десятку горящих факелов и хрустальных бокалов. Акробаты представляли такие номера, которые, кажется, человеку и не выполнить, силачи шутя поднимали огромные гири и гнули подковы.
Публика после каждого выступления громко аплодировала, но все точно ждали чего-то. И вот наконец последним номером объявили воздушных гимнасток сестер Блохиных.
И здесь тоже восхищенные отзывы были не напрасны. Артистки в нарядах неземной красоты порхали по канату, натянутому под самым куполом. Издали казались они созданиями совершенно невесомыми. Танцевали с такой грацией и изяществом, какие восхитили бы и в бальном зале, не то что на тонкой проволоке. Публика была решительно очарована, и аплодисменты не смолкали целую вечность.
Княгиня, позабыв свои прежние настроения, выразила намерение немедленно познакомиться с Блохиными. Таких желающих набралось немало, но за кулисы пускали не всех. Зорницких и всю явившуюся с ними компанию пропустили.
К своим посетителям все три танцовщицы вышли, переменив костюмы на простые платья и сняв украшения, которые во время выступления обвивали их руки и лбы, – подобные носят индийские или персидские принцессы. Кто-то тут же предложил пешую прогулку – цирковой шатер был очень удачно раскинут на площади рядом с большим тенистым парком, а вечер в смысле погоды выдался приятный. Сестры благосклонно согласились.
Манеры их говорили об аристократическом происхождении, что не могло не удивлять. Но завязавшаяся беседа многое прояснила.
Отец Блохиных действительно был русский граф, который по делам часто ездил в Венгрию, где и женился на их матери, бедной крестьянке. Воспитание и образование девочки получили хорошее, но, когда старшей сравнялось пятнадцать, случилась трагедия. Отец и мать погибли. Сестер приняла семья брата матери. Он много лет назад оставил дом и крестьянский труд и ушел с бродячим цирком. Во время трагедии цирк как раз стоял в городе, возле которого семейство Блохиных имело поместье. За несколько дней до того мать с тремя дочерьми ездила в город повидать близких.
С тех пор минуло уже десять лет. Девушки так и путешествовали вместе с цирком, сначала по родной стране, а потом и по всей Европе.
Обо всех этих вещах, характера довольно личного, артистки рассказывали легко и спокойно. Но бросалось в глаза, что существуют предметы, о которых они никогда не скажут ни слова, – например, что за «трагедия» произошла с их родителями.
Звали сестер Мари, Александра и Ирина. Они очень походили друг на друга формой лиц, черными глазами и волосами. Но в каждой проглядывали и свои собственные черты, которые, казалось, придавали им особую красоту. А красивы они были несказанно – здесь уж не поспоришь.
Беседу поддерживала все больше средняя сестра, Александра. В младшей была какая-то молчаливая задумчивость, слегка грустная. Старшая, напротив, как бы желала сказать сразу слишком много, но молчала из-за некоторой угрюмости, присущей ее натуре. Но даже эту особенность общество позже признало «очаровательной».
Расстались с канатными танцовщицами как с давними знакомыми. По дороге домой не переставали ими восхищаться и решили непременно встретиться как-нибудь еще.
Правда, полного единодушия не было. Натали Зорницкая общих восторгов не разделяла и не могла понять, чем эти сестры всем так понравились. Особенно удивляло ее отношение Шарлотт Марсье, с которой они были подруги. Шарлотт, обычно такая сдержанная и осмотрительная в суждениях, всю дорогу без умолку болтала о Блохиных. Уж такая у них жизнь – и необыкновенная, и трагическая, и сами они такие замечательные…
Чтобы не огорчать подругу, Натали пока своего мнения напрямую не говорила. Но впечатление от знакомства у нее осталось тяжелое, смутное. Из головы все не шли глаза старшей сестры – бездонные, чернее самой темной ночи. Взгляд быстрый, жадный, полный какой-то недоброй страсти. В средней вроде бы ничего особенного… А Ирина, младшая? Что за невыносимая тоска снедает душу этой девушки? Что за печаль тяжелым грузом давит ее поникшие плечи?
Их улыбки, любезность, учтивость – все одна только маска, насквозь лживая. Натали была в этом уверена и удивлялась, как остальные ничего не замечают.
Даже княгиня, когда уже дома дочь высказала ей свои предположения, отмахнулась:
– Небось завидуешь, Наталья, что у самой-то глаза да волосы не черны?
Натали в ответ рассердилась:
– Было бы чему завидовать, маменька! Если мое мнение хотите – на этих сестер и смотреть-то страшно. Уж такие бледные, будто вот-вот чувств лишатся!
Благоразумием княгиня Софья Михайловна отличалась всегда, здесь ее не упрекнуть. Хотя своей симпатии к цирковым артисткам она не отрицала, в доме, который на курорте занимало семейство Зорницких, принимать их пока не спешила. А вот Анастаси Марсье, напротив, уже несколько раз звала к себе сестер Блохиных.
Они, как рассказывала потом Шарлотт, приглашения на вечера принимали с радостью, в те дни, когда не выступали. Много беседовали, шутили и смеялись, особенно Александра. Но ни разу почему-то не остались на ужин, как их ни упрашивали. Все говорили, питаться им, танцовщицам, нужно как-то по-особому.
Софье Михайловне вторую неделю подряд за вечерними чаепитиями казалось, что чего-то в ее окружении не хватает, а чего – понять не могла. Какую-то мебель, что ли, прислуга без ее ведома убрала с террасы?.. Потом княгиня сообразила все-таки: не в мебели дело. Перестал заглядывать в гости Петр Николаевич Нерящев, после похода в цирк как сквозь землю провалился. Софья Михайловна осведомилась о нем кое у кого из общих знакомых, но никто положительно ничего не слышал. «Не помер ли старик? – думала княгиня. – Ну нет, если б помер, уж наверняка стало бы известно. Поди, уехать решил, никому не сказавшись, – с него станется».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
