Офицер Заряжнев еще недавно действительно всерьез собирался сделать предложение Натали Зорницкой. Но стоило ему увидеть сестер-канатоходок – точнее, старшую, Мари, как он тут же думать забыл об этом намерении. Один раз мелькнула мысль: вот ведь, не зря в тот вечер у Зорницких, когда впервые заговорили про цирк, хихикал многозначительно старикашка Нерящев, как в воду глядел… Мелькнула – и исчезла. Остались только мечтания, как бы встретиться с Мари с глазу на глаз, без остального «общества». Заряжнев долго раздумывал, сочтет ли она за дерзость, если после представления явиться за кулисы и пригласить на свидание? Виделись-то всего однажды… Но в глубине души он был почти уверен, что артистка приглашение примет благосклонно. Об этом сказали как будто сами ее глаза в ту, единственную встречу. Среди болтающей и галдящей толпы знакомых Мари, кажется, всех чаще смотрела на него… И этого взгляда ему никогда не забыть.
Наконец офицер решился. Пожалел об одном: что проболтался о своем плане Сереже Зорницкому, брату Натали, который был ему вроде младшего приятеля. Или, лучше сказать, Сережа гордо считал Заряжнева своим приятелем, тот же к нему относился как немного снисходительный покровитель.
Сережа тут же пристал к офицеру, чтобы он взял его с собой. Заряжнев сообразил: наверняка дело не обошлось без младшей Блохиной. Неспроста мальчишка после похода в цирк сам не свой стал, и имя Ирины в его речи слишком уж часто проскальзывает.
Офицер решил было изобрести какой-нибудь оправдательный предлог и отвязаться от попутчика. Но потом подумал – почему бы и вместе не пойти? Так и отправились к началу очередного представления вдвоем.
Площадь перед цирком оказалась пуста. Точнее – безлюдна, пустоты же здесь было мало, повсюду фургоны, повозки, домики на колесах, а посреди всего этого купол шапито.
Заряжневу такая обстановка показалась странной. Когда посещали цирк с Зорницкими, Марсье и остальными, такого хаоса не наблюдалось. Перед входом в шатер было свободно, фургоны, наверное, аккуратно стояли с противоположной стороны. Теперь же все, на чем передвигались циркачи, как нарочно расставили на пути молодых людей каким-то лабиринтом.
Почему зрители не собираются на представление? Самое бы время… И так быстро темнеет – а ведь вечер еще ранний. Грозы, что ли, ждать?
Рядом зарычал какой-то хищник, может цирковой леопард. Громко заржала лошадь.
– Они уезжать собрались? – неуверенно спросил Сережа. Уезжать? Эта мысль обожгла офицера, как удар хлыста.
– Нет-нет, – забормотал он. – Нам было бы известно, обязательно было бы!
Нет, цирк не может вот так уехать. Уехать – и увезти ее… Какое ему, Заряжневу, дело до всех этих фургонов и до предгрозовой темноты? Он пришел встретиться с Мари.
– Ты ведь тоже здесь из-за танцовщиц, верно? – напрямую обратился он к Сереже. – Из-за младшей?
– Ну-у… – запнулся тот.
– Да не заикайся, не дурак я, все вижу. Давай вот как: чтобы отыскать их побыстрее, пойдем раздельно. Ты в ту сторону, а я – туда.
– Думаете, они в фургонах, в своих гримерных? А если в самом цирке, за кулисами? – предположил Сережа.
– Не-ет… – Взгляд Заряжнева блуждал, как у безумного. – Уж точно здесь, среди повозок да палаток этих, точно…
– Пожалуй, – сам не зная почему, согласился мальчик.
И они разошлись каждый в свою сторону.
«Лабиринт, проклятый лабиринт», – твердил про себя Заряжнев, шагая мимо цирковых фургонов, пытаясь открыть то одну, то другую дверь. Но все двери оказывались заперты. Чувство у офицера было такое, что, если вот прямо сейчас он не увидит Мари, случится какая-нибудь ужасная вещь. Ни один человек не встретился ему на пути, спросить о сестрах-танцовщицах было не у кого. Тишина стояла неестественная, неподвижная – точно и внутри повозок нет ни единой живой души. Но Заряжнев не задумывался, отчего все окружающее стало вдруг так невероятно. Он задыхался, голова шла кругом, в глазах темнело. Потом появилась какая-то белая пелена, сначала показавшаяся туманом. Но нет, это белые портьеры… Полупрозрачные занавеси из рваного кружева. Они повсюду. Он побежал, уворачиваясь от этих раздуваемых несуществующим ветром полотен, от их прикосновений, похожих на касания крыльев призрачных птиц.
Однажды среди неверных, дрожащих материй Заряжневу померещились знакомые фигуры. Две девушки шли вместе, взявшись за руки, и весело смеялись чему-то, как давние подруги.
Та, что в белом, – средняя из сестер, Александра. Такие же прекрасные черные глаза, как у Мари. Нет, не совсем такие же… У Мари во взгляде особенная, ей одной свойственная глубина и… тайна. Темная, недобрая тайна. Только вот этого, последнего, недоброты, Заряжнев в первую их встречу разглядеть не сумел.
А кто же вторая девушка, в светло-зеленом платье? Белокурые волосы, капризно вздернутый носик, приподнятые как бы в легком удивлении брови… Шарлотт Марсье! Ну конечно, она…
Другой раз Заряжневу почудилось лицо старика Нерящева. Да так близко, что он даже отпрянул. А Нерящев, обрадовавшись его испугу, рассмеялся визгливо и пронзительно. И тут же лицо его пропало в белых складках занавесей.
Третье видение – цирковой клоун с ярко раскрашенной физиономией, покрытой толстым слоем белого грима, с намазанными кроваво-красными губами и глазами, жирно обведенными черным.
«Почему, – мелькнуло в голове офицера, – он и здесь, на улице, не смывает своей краски?»
Видение, словно угадав его мысли, без тени улыбки провело ладонью по щеке и губам – и «краска» не стерлась.
А потом везде Заряжнев стал видеть одну только Мари и слышать ее смех. Она показывалась и тут же исчезала, смеялась, являясь сразу с нескольких сторон… И звала, звала куда-то за собой.
В конце концов офицер понял, что безнадежно заблудился среди непонятных сооружений, нагромождений, бесконечных коридоров и невесомых белых портьер. Он начал спотыкаться, бродил кругами, разворачивался и шел туда, где уже побывал.
Но вдруг все закончилось. Лабиринт, бег, метания… Отодвинулась занавеска, и явилась она.
Мари не смеялась больше, стала серьезна. Произнесла одно лишь слово: «Пойдем!» Заряжнев двинулся за ней следом. Он и думать забыл про все заранее заготовленные извинения и объяснения. Ничего этого не нужно. Она знала, что он придет, она ждала его. Так и должно быть…
Алое платье Мари мелькало пожаром. Заряжнев спешил со всех ног, желая нагнать ее и пойти рядом. Но… не мог. Иногда она оборачивалась, и взгляд ее обжигал, впивался в самое сердце, в душу. Испепелял, пожирал…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
