Днем она бродила по окрестным лесам, стараясь как можно реже встречаться с Натали, и возвращалась только тогда, когда воздух становился прохладным, – духи леса успевали вплестись в ее волосы, пристать к пальто и ботинкам. Натали не расспрашивала ее о беременности, что одновременно настораживало и радовало Элис. Вместо любопытных, она ловила на себе расчетливые или равнодушные взгляды сестры, словно та находила другое логичное объяснение одежде, которая становилась мала, и новой утиной походке. Элис нежилась в объятиях бездонного сна, проваливалась в его ущелья, едва успевая забраться под простыни, и просыпалась, обнаруживая, что держится руками за тугой холмик своего живота.
То была Элис, которая начинала несколько писем к нему, но каждый раз останавливалась на первом же абзаце, не доверяя бумаге слов, которые могли бы что-то изменить. Она разрывала написанное в крошечные клочки, носила их в ванную в кармане халата и смывала в унитаз, думая, что лучше подождет еще денек, прежде чем скажет ему, потом еще и еще. Дни собирались в недели, и Элис начало казаться, что это только ее ребенок. А когда приходили сомнения, она напоминала себе, как Томас ее обманул, какую жизнь он, наверное, ведет и как мало приспособлен к отцовству человек с его темпераментом.
На негативе, который теперешняя Элис держала между пальцев, она стояла на заднем дворе отчего дома в теплый день раннего лета, и над головой у нее порхали птицы. Волосы лежали на одном плече, а руками она обнимала большой живот – одна ладонь сверху, другая снизу – почти так же, как ее сестра девять лет назад. Она понятия не имела, что ее кто-то фотографирует.
– Ох, Натали, – прошептала Элис, гадая, куда делась фотография, сделанная с этого негатива. – Что ты натворила?
Глава одиннадцатая
С каким нетерпением Финч дожидался праздников! Да здравствуют тепло и уют родных стен, веселое убранство города, мир на земле, доброта к ближнему. Ужины с Лидией и ее мужем становились изюминкой дня, по большей части потому, что меню изменилось соответственно сезону изобилия, и эти несколько блистательных недель Финч мог лакомиться тем, что ему было по душе: мясными пирогами с хрустящей корочкой, жарким с интересными приправами чатни – и с айвой! Почему он так редко ест айву? Она великолепна! Картофель жареный и пареный, толченый и печеный… А если повезет, можно даже уболтать зятя Кевина на эгг‑ног[39], пока Лидия не видит.
Дом его дочери, один из многих в ряду ленточной застройки федерального стиля[40], украшали зеленые гирлянды, с люстр и перил ниспадали хвойные каскады. В прихожей на гвоздике висел венок из омелы с призрачной россыпью бледных ягод. После стаканчика портвейна Финчу оставалось только закрыть глаза, и Клэр уже ждала, чтобы он обхватил ее за талию и закружил в медленном вальсе, пока они не остановятся прямо под омелой. Молочный изгиб ее шеи манил, счастливый голос звучал в ушах. «Денни, – говорила она шепотом, чуть запыхавшись, прижимаясь губами к плечу его пиджака. – Тебе не кажется, что нам пора домой?» И когда он опускал взгляд к ее лицу, она улыбалась ему и подмигивала. Ах, когда эта женщина чего-то хотела, она не умела темнить, и самые счастливые воспоминания остались у Финча о тех временах, когда она хотела его.
День благодарения неделей раньше сложился хуже, чем он мог себе представить. Годовщину смерти Клэр они с грехом пополам отметили вместе, хотя их горе было разным и горевали они по-разному. Лидия молча слушала его воспоминания о матери, очевидно, довольствуясь тем, что просто проводит с ним время, а для него бальзамом было называть жену по имени вслух, травить байки, в которых она занимала центральное место. День получился слезливым до неприличия. Праздничный стол проседал под весом избыточных блюд. Им с Лидией еда была неинтересна, и они ковыряли вилками в тарелках, предоставив Кевину поддерживать светскую беседу и наводить мосты между их траурами. После ужина Финч вышел на кухню и обнаружил дочку перед открытым холодильником. Та стояла, как официантка с горой полных тарелок, прикрытых пищевой пленкой, и не знала, куда их пристроить.
В тот вечер они пообещали друг другу, что Рождество и Новый год встретят иначе.
– Ей бы такое ужасно не понравилось, – сказал Финч.
– Да, – отозвалась Лидия. – Она бы жутко на нас рассердилась.
– Вероятно, швыряла бы в нас посудой. Легко бьющейся. Я не хочу так рисковать. А ты?
Лидия замотала головой, рассмеялась и бросилась к нему в объятия. Так они сдвинулись с мертвой точки.
С приближением Рождества настроение Финча улучшалось. Он знал, что это тоже из‑за Клэр, хотя она любила не столько сам праздник, сколько действие, которое тот оказывал на ее мужа: кружил ему голову счастьем и всепоглощающей благодарностью. «Считай благословения, а не тяготы», – повторял себе Финч год от года и считал: Клэр, Лидия, удовлетворение от работы, основания с гордостью говорить о сделанном. Этого было более чем достаточно. Конечно, он был сентиментальным дураком, но в такую пору этим не смущался. Финч, говорил он себе, немного мира на земле тебе не помешает.
Теперь он начинал приходить к мысли, что вся эта затея с Томасом была ошибкой, печальной, мутной главой из его прошлой жизни, которую он вознамерился воскресить. Несмотря на то что они со Стивеном обнаружили в малой прихожей Эделлов семейный портрет Кесслеров работы Томаса, пропавшие панели триптиха были от них так же далеки, как и в начале поисков. В конечном итоге Финч убедил Стивена, что разумнее было бы провести некоторое время врозь и каждому сосредоточиться на своих сильных сторонах в попытке раздобыть новые сведения. Откровенно говоря, Финчу хотелось провести несколько недель, не думая о картинах. Мурлыча под нос рождественскую песенку, профессор закатил рукава и посыпал цыпленка солью и перцем.
– Клэр, – сказал он вслух в перерыве между куплетами, – я планирую приготовить себе зеленый овощной салат в духе праздников.
Даже звонок телефона не нарушил его приподнятого настроения, и он с удовольствием увидел на дисплее номер Лидии.
– Доченька. Свет моих очей. Тебе будет приятно услышать, что я сегодня купил брокколи и, возможно, зайду настолько далеко, что нарежу этих мерзких зеленых кочерыжек себе на ужин.
– Пап? Ты хорошо себя чувствуешь?
– Как огурчик. Так чем я обязан удовольствию слышать вас, прекрасная леди?
– Я звоню, чтобы пригласить тебя поужинать с нами в субботу. Если ты свободен.
– Буду обязательно! Не представляю, чем бы я занялся с бо́льшим удовольствием. Можно, я что-нибудь принесу?
– Стивен ответил точно так же. Вы так много времени проводите вместе, что даже думать начинаете одинаково.
Финч почувствовал, что его настроение пикирует вниз.
– Джеймсон? При чем тут он?
Нет, она не могла…
– Я его тоже пригласила.
Могла. Финч едва сдержал стон:
– Лидия, послушай. Я уже взрослый, и меня не надо водить в песочницу поиграть с ребятами. Если бы я хотел поужинать со Стивеном, я бы позвонил ему и сказал: «Стивен, давай поужинаем». И, по-моему, я этого не делал.
– Пап, сейчас праздники. Он один. Ты сам говорил, что ему нужно больше неформального общения. Считай это актом милосердия.
Он свою лепту милосердия внес с избытком. Слишком уж много часов ему пришлось провести в тесноте плохо проветриваемой машины, слушая разглагольствования Стивена о вейвлет-разложении и чудесных методиках, которые сейчас используют, чтобы переводить картину в цифровое изображение, которое потом подвергают математическому и статистическому анализу.
– И цель всех этих анализов?.. – как-то бросил Финч.
Глаза Стивена загорелись от удовольствия, что у него просят новых объяснений.
– Позволить нам математически описывать техники, присущие конкретной работе художника, и материалы, которые он использует. Дать нам еще один инструмент, с помощью которого можно выявлять подделки или работы, созданные не во всей полноте художником, которому они приписываются. Задумайтесь. В не столь отдаленном будущем наука позволит нам устанавливать подлинность со стопроцентной вероятностью.
