Его пробудило ощущение нестерпимого холода. Руки и ноги застыли. Ритм сердечных ударов нарушился, виски ломило, а в ушах и на мгновение не прекращался звон — верный признак острого малокровия.
Холоднее всего было почему-то затылку. Его точно обдувало ледяным ветром. Борис Федорович коснулся рукой головы. Пальцы его не ощутили волос — они скользнули по гладкой, тщательно выбритой коже.
Ощупывая неровности черепа, Озеров с удивлением обнаружил на затылке, там, где явственнее всего ощущался сквозняк, овальную пластинку с еле приметными выступами-рожками.
Это озадачило его. Откуда взялась эта волнистая на ощупь пластинка? Неужели ему делали трепанацию черепа, удалили раздробленную при падении или ударе кость и искусно заменили ее металлической пластинкой?
О подобных операциях Озерову приходилось читать в журналах, но тогда он не задумывался над тем, что испытывают лица, в череп которых вставлены такие пластинки-заменители. Он даже не знал, прозрачны они или нет, можно ли увидеть сквозь них пульсацию долек головного мозга, уяснить как влияет на самочувствие «пластинконосителей» изменение температуры воздуха, его влажность или давление.
Сейчас же, и это было вполне естественным в его положении, Борис Федорович сосредоточил внимание на новых своих ощущениях. Не было сомнения в том, что после произведенной ему операции затылочная часть черепа обрела повышенную чувствительность. Она являлась не только «окном» для ощущений тепла или холода, влажности или сухости, но и воспринимала световые лучи.
Борис Федорович видел предметы, находившиеся позади него, обрел второе зрение. Среди этих предметов — смутных, расплывчатых, с зыбкими очертаниями, — выделялся большой радужный шар.
Озеров сделал шаг вперед. Изображение радужного шара отдалилось. Озеров попятился — изображение снова приблизилось; на экваторе полусферы блеснули какие-то светлые точки.
«Что за ерунда? — подумал Борис Федорович. — Неужели я галлюцинирую?»
Он резко повернулся, точно пытаясь захватить врасплох шутника, забавляющегося с зеркалом. То, что он увидел, положило конец сомнениям. У противоположной стены продолговатого помещения на черной подставке был укреплен большой золотистый шар, испещренный разноцветными пятнами. Именно этот шар и видел словно в тумане Озеров, когда смотрел на переднюю стенку помещения. Видел… затылком!
Теперь перед его глазами была подставка с шаром, а за спиной стена, и он видел нормальным, земным зрением шар, а вторым, «затылочным» — смутно, словно сквозь вуаль, различал контуры стены.
Озеров несколько раз повернулся влево и направо. Оба зрительные ощущения не исчезли, а сопутствовали друг другу. Они были слитны, подобно тому как неотделима тень от того предмета, который ее отбрасывает.
Менялись только отчетливость зрительных образов, ясность их. Глазами Озеров видел лучше, чем затылком. То, что находилось за спиной, было окружено радужными кольцами, напоминающими те, которые возникают на пленке нефти.
Сделав два-три поворота, Озеров закрыл глаза. Затылочное изображение стало сразу отчетливее, золотистый шар возник со всеми своими пятнами и немедленно исчез, когда Борис Федорович, не поднимая век, повернулся к нему лицом. Вместо шара в поле зрения была теперь стена, лепные узоры на среднем ее поясе, краснокожий воин, поражающий копьем змею, круглые отверстия у потолочного карниза, расходящийся пучок голубоватого света, проникающего в одно из них. Остальные отверстия казались черными, будто были закрыты извне заслонками.
Несколько освоившись с этой двойственностью зрительных ощущений, одно из которых как бы проступало сквозь другое, Озеров обратил внимание на то, что и желания его стали двойственными. Сквозь одно хилое и слабое пробивалось, нарастая в силе, другое. И это другое, чуждое всему строю мыслей, принуждало Бориса Федоровича выполнять то, о чем он мгновение назад и не думал.
Сила этого второго, навязываемого ему желания, менялась в зависимости от того, стоял ли Озеров лицом к шару или поворачивался к нему спиной.
Чужое желание более властно вторгалось в сознание, когда шар оказывался позади Бориса Федоровича, и ослабевало, если он смотрел на него.
Озерова все плотнее обволакивала какая-то незримая сеть и куда-то влекла.
Поначалу Озеров противился этому воздействию, стремился делать то, что хотелось ему самому, а не то, что ему навязывали, потом сопротивление его было сломлено, он подчинился.
Подталкиваемый какой-то силой, не разрешавшей остановиться, свернуть в сторону или броситься на пол и застыть на нем, закрывая лицо руками, вздрагивая от беззвучных рыданий, Борис Федорович подошел к стене, пошарил по ней пальцами, нащупал какую-то кнопку и нажал ее — подчинился тому, кто властно диктовал программу этих действий.
Послышался звук, отдаленно напоминающий звук быстро разрываемой прочной материи.
Стена раздалась, в ней возник вертикальный разрез. Обе части стены, двигаясь быстро я бесшумно, точно катясь на хорошо смазанных роликах, отошли в стороны, образовав проход.
За стеной оказалось голубоватое пространство. Его пронизывали, скрещиваясь и образуя зыбкие пятна, лиловые и фиолетовые лучи.
Помещение, в котором очутился Озеров, было просторное, с высоким сводчатым потолком. Вдоль потолочного карниза протянулись ряды круглых отверстий. Они, точно соты, пронизывали верхнюю треть стены. Некоторые отверстия горели изумрудным, желтым, рубиновым светом, другие казались угольно-черными.
Светящиеся отверстия образовали на стене правильные геометрические фигуры — квадраты, ромбы, равносторонние треугольники, равнобедренные трапеции. Темные отверстия отделяли одну группу фигур от другой тик же как точки отделяют фразу от фразы.
«Неужели эти фигуры эквивалентны каким-то словам?» — подумал Озеров, всматриваясь в расположение треугольников и ромбов.
Это предположение подтвердилось. Цвет отверстий изменился. Рубиновые треугольники стали зелеными, на месте алых квадратов возникли синие. По стене как бы пробежала светящаяся надпись, составленная из разноцветных фигур.
Что означали красные треугольники? Какому земному понятию соответствовал синий ромб? Роковой или благоприятный для него, Озерова, смысл таился в оранжевой трапеции, которая, вспыхнув на мгновение, сменилась голубой?
Борис Федорович не понимал языка светящихся фигур.
После того, как фигуры на стене, меняясь местами, несколько раз вспыхнули, передав кому-то какое-то сообщение, все отверстия потемнели, а внизу, вдоль стены зажглись фонарики, наметившие узкий и прямой проход.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
