Между тем бег омыл гриву и хвост коня, вплел в гриву две красные, синюю и зеленую ленты и снял узду.
Всадники у подножия холма расступились, и конь, почувствовавший свободу, устремился в проход.
— Вижу! Вижу! — дико вращая зрачками, выкрикивал шаман. — Мчится! Мчится на голубом коне владыка стад! Дорогу всемогущему Изых-хану!
Рабы и стражники на холме повалились ниц. Всадники низко склонились в седлах, чествуя Изых-хана, который, верили они, несется в этот миг на посвященном ему коне, видимый лишь зоркими глазами старого кама.
А час спустя перед белыми юртами на зеленой траве начался пир. Мучная похлебка в огромных глиняных сосудах, подвешенных на перекладинах над кострами, бурлила и с шипением выплескивалась в огонь. Туши жирных баранов и нежное мясо телят жарилось прямо на углях. Воины зачерпывали деревянными ковшами на длинных ручках хмельной ячменный напиток и бьющий в голову чегень из пузатых бочонков.
У костра, где жарилось ароматное мясо степной антилопы, расположились Гюйлухой, Бандыр, Алакет, Яглакар и молодой тюльбариец Энень-Кюль.
— Отец! — Бандыр просяще взглянул в глаза Гюйлухою. — Прости меня за дерзость, но не откажись быть старшим среди тех, кто поставит сосуд сватовства у юрты отца прекраснейшей из большарских девушек!
— Хо-хо-хо! — весело отозвался Яглакар. — Давно вижу, что юный сокол устремился по следу красной лисицы с золотым хвостом. Но чтобы поймать ее, надо знать степные тропы, по которым входит и выходит она из норы!.. Ведь у нас берут жен не по обычаю динлинов.
С этими словами Яглакар поднес к усам ковш с чегенем и, запрокинув голову, начал медленно пить.
— Истинно, — сказал, опустив жгучие глаза, Энень-Кюль. — В наших племенах не ставят даров у юрты отца любимой. Юноша тайно встречает ее в степи или у ручья и говорит о знойном ветре пустыни, опалившем его душу. И если девушка согласна стать для его души прохладным и свежим источником и согласен отец ее и братья, она дарит юноше подвеску из своей косы, а он, оседлав резвого скакуна, тайно увозит ее из селения.
И когда девушка увезена в степь, сородичи бегут к юрте отца ее. Если возле юрты видят они копье, воткнутое в землю острием вверх, значит, девушку увезли не добром, и худо тогда придется обидчику. А если наконечник боевого копья смотрит в землю, погоня все равно скачет в степь, но воины будут сражаться с друзьями юноши тупыми концами копий и пускать стрелы без наконечников. Если юноша довезет девушку до своей юрты, она будет его женой, а если погоня отобьет ее, тогда позор юноше и вряд ли другая захочет войти в его юрту…
— Ну что ж, — сказал Гюйлухой, — когда мы будем держать путь назад в тюльбарийские земли, попытайся добыть свою… Туркан или Мингюль…
— Адах… — едва слышно вымолвил Бандыр.
— Я буду с тобой, брат, — сказал Алакет.
— И я… — откликнулся Энень-Кюль.
— И старый коршун полетит, чтобы прикрыть крыльями своих птенцов! — вскричал Яглакар. — Да и почтенный Гюйлухой…
И Гюйлухой, положив могучую руку на плечо Яглакара, кивнул.
За юртами большарского селения женщины стригли овец. Перед Адах, жалобно посматривая большим влажным глазом, лежала овца. Ноги ее связаны сыромятными ремешками, а бок вздрагивал каждый раз, когда железные ножницы из двух клинков, соединенных сверху кривой гибкой планкой, касались кожи.
Сидящая напротив Адах подруга придерживала одной рукой шею животного, а другой, успокаивая, гладила голову овцы.
Песня женщин звенела, поднимаясь к чистому степному небу:
Мягка шерсть овец из большарских кочевий,легка шерсть овец наших бескрайних степей,и бела она, как распустившийся цветок ромашки.
Быстрой рысью к девушкам со стороны степи подъехали двое всадников. Судя по белокурым волосам, это были динлины. Узнав одного из них, Адах покраснела и опустила голову, подруга же с интересом поглядывала на обоих.
— Алакет! — взглянул на своего спутника первый динлин, и тот, вынув из кожаной сумы у седла флейту, поднес ее к губам.
Мелодия песни, которую только что пела Адах, наполнила степной простор.
Первый динлин спешился и, подойдя к девушке, запел негромким немного хрипловатым голосом:
Мягка трава в привольных степях,но мягче всего она в тюльбарийских кочевьях.
Подняв глаза, Адах внимательно слушала Бандыра.
Много стад пасется на зеленых травахв больших кочевьях племени тюльбари.Много пушистых ярких ковров,много красивых вещей в юртах людей Алт-бега.Но самое большое богатство — это горячие сердца его воинов.Я пришел сюда из дальней страны за северными горами.Теперь я воин непобедимого Алт-бега.Но моя душа стремится к тебе, словно перелетная птица к родным берегам.Подари мне свое сердце, о сайга большарского племени.Со мной будешь ты счастлива.И прими от меня в налог этот подарок.
И Бандыр положил перед девушкой золотистую на солнце шкуру большой лисы. Не успели растаять в летнем воздухе звуки флейты Алакета, как над степью полился высокий, звучный, словно струна динлинской арфы, голос Адах:
Если ты, динлин, и вправду смелый воин,если сердце твое так горячо, как ты сейчас пел,если приковано оно ко мне бронзовой цепью,покажи мне эту смелость.Легко сражаться тупыми копьями.Не верю я, динлин, в твою любовь и смелость.Хочу посмотреть, отстоишь ли ты меня в настоящем бою,если стану я твоей!
Бандыр побледнел. Вскочив на коня, с места поднял его в галоп. Алакет помчался следом.
— Зачем ты обидела этого динлина подозрением в трусости? — укоризненно сказала подруга. — Глаза его сияли как голубые волны Хиргис-нура в солнечный день. Если в сердце своем ты не нашла ответа его песне…
