Бандыр побледнел. Вскочив на коня, с места поднял его в галоп. Алакет помчался следом.
— Зачем ты обидела этого динлина подозрением в трусости? — укоризненно сказала подруга. — Глаза его сияли как голубые волны Хиргис-нура в солнечный день. Если в сердце своем ты не нашла ответа его песне…
— Я не знаю, ответило ли ему мое сердце, — запальчиво возразила Адах, — но каждый юноша должен знать, что ни одна большарская девушка не ступит в его юрту, не испытав отваги своего избранника!
Но тут же, увидев печаль в глазах подруги, Адах прильнула к ее плечу:
— Ну, не огорчайся, мой красный цветок, этот достойный воин не уедет так. Он еще придет к моей юрте просить меня сесть на его коня. Может быть, тогда мое сердце найдет для него и другие слова…
Адах не ошиблась. Бандыр не думал отступать. Когда они с Алакетом неслись на взмыленных конях к стоянке Кенгир-бега на рубеже земель Большар и Тюльбари, Бандыра от волнения била дрожь, он сквозь зубы говорил Алакету:
— Дочь превосходного народа большар скоро узнает, знаком ли динлину страх! Пусть ее сородичи встретят меня клинками — взятого я им не верну! Будешь ли ты со мной, брат?
— На узкой горной тропе и в широкой степи у братьев одна дорога! — ответил, нахмурив брови, Алакет. — Имя народа динлин не будет покрыто позором!
На закате из стана Кенгир-бега по направлению к тюльбарийскому селению выехали Алакет, Бандыр, Яглакар, Энень-Кюль и Гюйлухой. Ухуанец хмурился. Безрассудно навлекать на себя гнев большарцев по такому поводу. И разве не мог Бандыр еще раз встретиться с девушкой и попытаться убедить ее?.. Но на этот раз и рассудительный ухуанец не смог остановить юношей, тем более, что и Яглакар требовал, чтобы дружинники Алт-бега показали большарцам свою отвагу.
Не удерживал юношей и Кенгир-Корсак, считая, что дерзкий налет на селение еще раз покажет всем смелость и боевое умение воинов тюльбари и укрепит влияние Алт-бега на ближние племена. И Гюйлухой, скрепя сердце, отправился в путь, надеясь при случае предотвратить ненужное кровопролитие.
Давно стемнело. Едва заметно теплились красноватые угольки между камнями очага. Адах дремала, свернувшись на теплой козьей шкуре. Рядом из-под овчины слышалось ровное дыхание матери. Громко храпел отец на мужской половине юрты. А братьев нет… Далеко в степи караулят они от волков отару овец.
Где-то возле юрты жалобно заблеял ягненок. Или это во сне? Громче, громче. Адах открыла глаза. Села.
— М-м-е, м-м-е! — слышится за войлочной стеной. Бедный малыш, наверное, отбился от стада. Ночь. Волки могут подобраться к кочевью.
Адах встала. Взяла стоявшее у стены копье и вышла из юрты. Обошла кругом. Где же ягненок?
Адах даже не услышала, а почувствовала какое-то движение за спиной.
Кто-то сильный, бросившись сзади, выхватил у девушки копье. Адах не успела вскрикнуть, как тяжелая овчина упала ей на плечи и голову. Лезущая в рот шерсть мешала кричать. Ее подняли вместе с овчиной и понесли, потом подбросили, и в следующий миг Адах поняла, что кто-то держит ее на спине коня, несущегося во весь опор. У Адах похолодело в груди. Кто это? Куда увозят ее от родного дома? Ах, если бы здесь был тот молодой динлин! Он защитил бы ее… Зачем, зачем ты прогнала его, Адах?
Дико завывал рог. Грохотал бубен в центре кочевья. Что случилось? Набег? Пожар? Несметные волчьи стаи накинулись на овец в степи?
Мужчины с оружием бежали туда, где плясал, разбрызгивая искры, огонь тревоги. Там стоял, с горестным взглядом простирая руки к сородичам, отец Адах. Седые волосы, не заплетенные в косу, клочьями свисали с макушки. Перед ним, словно призывая небо к отмщению, отражало кровавые отблески огня поднятое острием вверх копье. Мгновение — и лавина всадников ринулась в степь. Впереди, уставив острые морды в землю, распластались на бегу лохматые серые собаки.
Ничего, что неизвестные похитители обвязали копыта коней кожей. Их не услышит ухо человека, но собака найдет след!
Призрачным пятном серебрится под луной спящая овечья отара. Трое конных пастухов с тревогой вглядываются в толпу приближающихся всадников.
Что смотрите, дети несчастного отца? Месть, месть! Пусть каждый из вас проглотит сгусток крови, брошенный с неба Ульген-ханом. Ваша сестра похищена!
На лицах пастухов смятение, но в следующий миг в карих узких глазах отражается ярость.
И вот уже трое братьев несутся вместе со своими сородичами.
Первым услышал топот приближающейся погони Гюйлухой, но вместо того чтобы прибавить ходу, он придержал коня и начал незаметно отставать от спутников. Из мглы вынырнули силуэты первых большарских всадников. Слышен свирепый собачий лай. Гюйлухой приставляет к губам сложенные ладони:
— Братья! Большарцы! Остановитесь, выслушайте меня!
В ответ разноголосый рев:
— А-а-а! Тюльбарийцы! Предатели! Насильники! Потомки змей! Вот как отплатили вы нам за гостеприимство! Смерть вам! Смерть!..
Алакет оглянулся:
— Братья! Гюйлухой в опасности!
Четверо воинов разом повернули коней, и в этот миг нечаянно распахнулась овчина, в которую была закутана Адах. Она увидела Бандыра. В первую минуту в ее широко открытых глазах отразилось изумление. Но затем ее и без того побледневшее лицо стало восковым от ужаса. Прямо перед ней, сбросив на скаку с плеч халат, поднял лук молодой динлин с обильной татуировкой на груди и спине. Она узнала эти рисунки. Кто из кыргызов их не знал! Их носит на своем теле победитель хуннского льва — Кахайара — Алакет!
А против юного героя поднял над головой копье родной брат Адах!
— Остановитесь! — слезы в голосе девушки заставили воинов на минуту опустить оружие.
— Динлин, — воскликнула Адах, — дозволь мне сказать слово сородичам!
— Зачем? — сурово ответил Бандыр. — Тебя я им все равно не отдам!
— Я не оставлю тебя, динлин, клянусь водами Хиргис-нура! Освободи мне руки.
Бандыр сбросил овчину с плеч девушки.
— Дозволь мне вынуть кинжал из твоих ножен.
Бандыр вздрогнул: что это, коварство дочери племени большар или новое испытание его смелости? Ну что ж, пусть знает, что страх неведом динлину. И Бандыр кивнул.
Недоверие светилось в настороженных взглядах Алакета и Энень-Кюля. Яглакар походил на барса, приготовившегося к прыжку. И только Гюйлухой, облегченно вздохнув, опустил свою палицу.
Взвился кинжал, сверкнуло лезвие под луной, и все увидели, как Адах срезала со своей косы красную ленту с бронзовой подвеской и быстро привязала к пряди волос у виска Бандыра.
Недоуменные возгласы послышались в рядах большарцев, а затем сородичи Адах начали поворачивать копья древками вперед и снимать со стрел железные и бронзовые наконечники.
