«Где же „Фоккер“? А, сволочь, удираешь!» «ФВ-190» пикировал за Шпрее, чуть севернее Шпремберга. «Сейчас я тебя отправлю…»
Однако мне самому «отправить» не пришлось. Глотов, разделавшись со своими «Фоккерами», подошел сбоку и одной длинной очередью уговорил этого «ФВ-190». На земле он потом долго оправдывался, что не видел меня и потому решил сбить этого «Фоккера».
Через десяток минут наша восьмерка, засчитавшая в этом бою шесть самолетов противника, на бреющем прошла над своим аэродромом…
На следующий день в колонне военнопленных, проходившей мимо аэродрома, я заметил немецкого летчика в офицерской форме, на груди которого было несколько орденов и знаков отличия. Я подошел к колонне. Один из сопровождавших пленных неплохо говорил по-немецки, и я попросил его спросить офицера, как он попал в плен. Немец жестом руки отстранил переводчика и с пафосом сказал на ломаном русском языке:
— Я достаточно знаю Россию, чтобы не пользоваться услугами переводчика. Вчера мой «Фокке-Вульф» был поврежден над Шпрембергом.
Из разговора выяснилось, что немец оказался тем самым летчиком, с которым дрался я и которого в итоге сбил Глотов. При этом он нес фашистскую ахинею о Великой Германии, великой немецкой нации, которая еще будет владеть миром. Я подошел к нему и с удовольствием съездил ему по морде, добавив: «Жаль, гад недобитый, не придется нам с тобой еще раз встретиться в воздухе». Развернулся и пошел к самолету.
Бои шли в окруженном Берлине, советские войска соединились на Эльбе с американскими, Германия оказалась расчлененной на несколько частей.
И все же фашисты не сдавались. Везде наземные войска вели упорные бои, гибли люди. Только в воздухе стало спокойно. Нельзя же считать боем случай, который произошел при возвращении с задания. Прикрывали район Потсдама. На обратном пути ниже нашей шестерки «ястребков» прошел «Фоккер». Я не мог сам атаковать его — слишком неудобное положение.
— Лусто! «Фоккер» справа ниже!
Миша как-то нехотя, лениво даже — так казалось со стороны — развернулся, дал очередь — и «ФВ-190» огненным колесом покатился по огородам какой-то маленькой деревушки.
Потом я сам водил шестерки и дважды встречался над Берлином с реактивными «Ме-262» — с парой и с шестеркой, но догнать их не смог…
И вот последний бой.
Патрулирование проходило спокойно. Громадный город с многомиллионным населением широко раскинулся внизу. Собственно, видны были только окраины, с ходу взятые нашими войсками. Всю центральную часть закрывал громадный столб густого дыма, сквозь который просвечивали огни пожарищ. Там продолжались бои.
Крупных групп немецкой авиации давно уже не встречалось в воздухе, кроме той шестерки реактивных. Но это не давало права успокаиваться. Смотреть нужно было в оба. Большую группу легко увидеть издали. А пару «охотников»?
Как бы в подтверждение этого из дыма над центром Берлина вырвался и стал уходить на запад «Ме-109».
— Разворот вправо на сто восемьдесят! — Передавая по радио эту команду, я энергично ввел свой «ястребок» в правый вираж.
Конечно, это был не «охотник». Но, может быть, гораздо хуже «охотника». Мы знали, что иногда с площадей и улиц поверженного города, еще не занятых нашими войсками, взлетают и уходят на запад легкие самолеты и истребители. Что они вывозят? Секретные документы? Руководителей гитлеровского рейха? Может, этот везет самого Гитлера?
«Мессер» даже не пытался вступить в бой. Он просто удирал. Как когда-то удирал такой же «Мессер». Но тогда все было по-другому… Тогда я был ведомым у Виктора Королева, вел один из первых воздушных боев. Это было под Кировоградом…
Дистанция все меньше и меньше.
— Бей его, Женя, бей! — не выдержав, закричал Борис Голованов.
— Сейчас! Смотри, Юрик, за воздухом, может, еще где сматывается.
«Хорош!» Огни трассирующих пуль и снарядов потянулись от носа «ястребка» к «Мессеру», вонзились в его фюзеляж, крыло. Сразу же из мотора «Ме-109» показался белый дымок, блеснуло пламя…
Пал Берлин, но бои продолжались. 1-й Украинский фронт повернул на юг, на помощь восставшей Праге.
Туда же стали летать и истребители. Из одного такого полета не вернулся Степанов. Погиб…
Это был последний день войны, последний боевой вылет…
Эпилог
В конце июня 1945 года, глубокой ночью, в комнату, где мы с Михаилом Лусто досматривали не то второй, не то третий сон, ворвался Николай Волков, а за ним все механики, мотористы и оружейники эскадрильи. Хотя у нас с ним были самые дружеские отношения и мы называли друг друга по именам, но при других офицерах или младших авиаспециалистах Николай всегда переходил на «товарищ командир», а я на «Волков». А тут он как заорет:
— Женька, черт, вставай! Проспишь все на свете! — Николай с такой силой тряхнул меня, что я чуть не слетел с кровати.
— Ты что, свихнулся? Какого черта сам не спишь и другим спать не даешь? Лишнего хватил, что ли? — я не понимал, что творится с механиком.
Проснулся Лусто:
— Я вот сейчас сапогом огрею, мигом успокоится!
— Вставайте, подъем! — в один голос закричали набившиеся в комнату механики.
— Женька, тебе ж «Героя» присвоили! А ты дрыхнешь тут, как сурок, — снова заголосил Волков. Орал он так, как будто «Героя» присвоили не мне, а ему.
— Брешешь… — прошептал я.
Только пару дней назад перед строем зачитывали Указ Призидиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза летчикам 22-й гвардейской дивизии. Этим указом звание Героя было присвоено Архипенко, Лусто, Глотову, Карлову, Никифорову, Бекашонку. Моей фамилии в приказе не было, хотя представление на звание на меня послали раньше всех. Еще на Сандомирском плацдарме.
Правда, тогда, после построения, видя мое уныние, ко мне подошли Горегляд и Фигичев.
— Не вешай носа, Мариинский! Указ еще будет! — успокоил Горегляд.
А Фигичев добавил:
— Тебе же не впервой! Помнишь, когда перелетели на 1-й Украинский. Ты тоже думал, что пропали твои ордена. А потом сразу получил Красного Знамени и Отечественной войны первой степени…
Да, так было. Но на этот раз… Посылали-то уже с этого фронта…
— Кой черт, брешешь?! — возмутился Николай. — На, смотри, в тот же день Указ подписан, что и всем. Только Указ другой. — Он включил лампу, и комнату залил яркий свет, от которого я зажмурился. — Вот газета, читай! С полчаса назад привезли.
Я взял у Николая газету, раскрытую на второй полосе.
— Вот здесь смотри, — Волков ткнул пальцем в середину Указа, занимавшего больше половины страницы.
— Ну, где там? — Лусто притянул газету к себе. — Ага, вот. Мариинскому Евгению Пахомовичу, — раздельно прочитал он. — Ну, поздравляю, Женя, — он обнял меня. — Такое дело и отметить бы не мешало! Да чем?..
— А мы принесли! Вот, у адъютанта реквизировали, пока он спит, — Волков протянул две бутылки коньяка, переданные ему из задних рядов. На столе разложили какую-то немудреную снедь, расставили консервные банки, используемые вместо кружек и стаканов, — жили еще по-фронтовому.
— Давай, Женя, выпьем за твою Звезду, — поднял кружку Михаил, — чтобы она никогда не тускнела, чтобы ты всегда оставался самим собой! Поднимем бокалы!
Иллюстраций
