Выяснилось, что он в высшей степени рассеянный человек, господин О'Нил.
Он позабыл о том, что вся испанская армия была в этот момент развернута между ним и Теном Боссом.
Однако, несмотря на рассеянность, солдаты его очень ценили, заранее уверенные в том, что место, где они окажутся со своим капитаном, будет отмечено особой благодатью.
Таким образом, весь батальон устремился следом за О'Нилом.
Удивленные столь неожиданной атакой и пораженные воинственным видом предводителя, ведшего свой немногочисленный отряд, испанцы взволновались.
Спохватились и французы. Поскольку Пелиссон де Пелиссар направился в этот час к герцогу Энгиенскому сообщить ему о своих распоряжениях, которые он по доброте душевной звал советами, то единственным командующим левого крыла оказался Ла Ферте-Сенектер.
Это движение войска мгновенно соблазнило его возможностью самолично снять осаду с Рокруа. Всей своей кавалерией и семью батальонами пехоты он поддержал акцию О'Нила, шедшего без больших раздумий вперед, невзирая на пули врага.
Одна из них тронула между тем левый ус шотландца. Владелец усов нахмурил в ответ брови, повел глазами и увидел, что разыгралась битва. В то же мгновение ему в голову пришла мысль, что хотя фамильное лекарство — вещь превосходная, но не следует им злоупотреблять и что на свете существует много других превосходных вещей и, перебирая их в памяти, он повернул обратно. Но не тут-то было: французы за его спиной уже пошли в атаку.
Дон Франсиско де Мельос понял всю бесплодность этой не связанной с общим планом атаки. И он бросил свои войска, чтоб отрезать Ла Ферте-Сенектера от правого крыла.
Наступление испанцев было столь стремительным, что капитан О'Нил, мечтавший о ячменном напитке, был едва не утоплен в хересе.
Но для чего ж существовал д'Артаньян?
Ла Ферте-Сенектер мечтал совершить сверхъестественное, наш гасконец, очнувшись от печальных мыслей, решил совершить возможное.
Он тотчас попытался заткнуть брешь, образовавшуюся на левом крыле французов, куда яростно устремились испанцы.
Поскольку д'Артаньян едва прибыл в армию и не был еще определен на соответствующую должность, он не сумел бы увлечь за собой и десяти человек, не соверши он бешеного рывка на лошади и не исторгни зычного клича.
Вместо десяти под его предводительством оказалась целая сотня — у этих людей была удивительная особенность: они не тратили слов впустую.
Испанцы же, с которыми они схватились, не интересовались вопросом о собственной смерти, они тоже сражались молча.
Итак, борьба была безмолвная, жестокая, грудь в грудь, боец видел, как смыкаются в смерти глаза его противника.
Французы стояли неколебимо, как скала. Все раскалывалось, соприкасаясь с этой массой, ощетинившейся шпагами и пиками.
Но каково бы ни было мужество французов и каков бы ни был сам д'Артаньян, их поражение было предрешено, если б офицер с бледным лицом, который накануне так уверенно склонил чашу весов в пользу сражения, не обратился в это мгновение к герцогу Энгиенскому:
— Вы ничего не замечаете, монсеньер?
— Что вы имеете в виду?
— Мне кажется, они собираются рассечь нас надвое. И он указал рукой на идущих в атаку испанцев.
— Да, я вижу, но наши сопротивляются.
— Монсеньер, они сопротивляются, потому что я знаю их предводителя. Если б не он, все пропало бы. Вот почему я вас беспокою.
— В таком случае, граф, стоит взглянуть на это поближе. Возьмите два полка.
Четверть часа спустя сотня д'Артаньяна, от которой осталось семьдесят человек, была уже спасена.
Ее ряды были пополнены. Ла Ферте-Сенектер занял свое место, и появился маршал Пелиссар.
Видя все это, Франсиско де Мельос понял: дальнейший натиск бесполезен. Он остановил атаку.
Д'Артаньян стряхнул пыль со шляпы, пробитой двумя пулями. Подобрал сломанную шпагу. Вокруг царило радостное оживление, каким знаменуется спасение, когда живые становятся на место павших.
Среди всех этих чудес, среди воинов, ниспосланных, казалось, самими небесами, д'Артаньян промелькнул, как улыбка, которая появляется и исчезает.
XLV. НИКТО НЕ ВИДЕЛ СИРО
Историки претендуют на то, чтоб быть отцами наших персонажей. Они считают: им дозволено все — истина скачет в их руках, как заводная кукла.
Из описаний битвы при Рокруа мы узнаем, что герцог Энгиенский дал серьезный нагоняй Ла Ферте-Сенектеру за его легкомысленный поступок.
А было хуже.
Вечером 18 мая этот незадачливый командир приблизился во время ужина к Пелиссару, который поглощал в этот момент яйцо всмятку, ибо, надо сказать, знаменитый воин питал слабость к скромным тварям, именуемым курами.
Весь облик Ла Ферте свидетельствовал о недавней отчаянной схватке, где он сражался как в наступлении, так и в обороне.
Срезав вершинку яйца с достойным этого дела вниманием, маршал глянул одним глазом на Ла Ферте.
Если человек подчеркивает в письме свою мысль под строкой, то взглядом он ее подчеркивает поверх предметов, в пространстве. Их глаза встретились, и бровь маршала приподнялась.
Затем он обмакнул в яйцо первый ломтик хлеба.
Покончив с этим ломтиком, он вновь глянул на несчастного Ла Ферте.
— Вы все еще живы?
И обмакнул в яйцо новый ломтик.
Ла Ферте-Сенектер не стал дожидаться третьего ломтика. Он исчез, дав себе клятву, что на следующий день такого вопроса ему не зададут.
Тут он наткнулся на д'Артаньяна.
— Господин д'Артаньян?
Осунувшееся лицо д'Артаньяна было запорошено пылью.
— Господин д'Артаньян, вы спасли меня сегодня. Завтра я потребую от вас большего.
— Что вы имеете в виду?
— Постарайтесь, чтоб какая-нибудь пуля меня убила. Слабая улыбка озарила лицо д'Артаньяна.
— Господин де Ла Ферте, я сделаю все от меня зависящее чтоб служить вам проводником в тот мир, раз вы так желаете этого. Но если веревочка оборвется, и я паду раньше, вам придется действовать в одиночку.
В эту ночь, накануне победы, которая прославила его на всю жизнь, герцог Энгиенский спал как дитя.
Зато д'Артаньян не сомкнул глаз. Его память уподоблялась саду, где скользил образ Мари, звучали и замирали ее слова. Но в этом саду не было ни скамейки, чтоб присесть, ни фонтанов, чтоб утолить жажду. Лишенные листвы деревья подпирали небо. Стояла осень.
Что же касается Пелиссона де Пелиссара, то его мозг был занят одной из тех невероятных проблем, решение которых поддавалось только ему, притом во сне. Однако Пелиссар был слишком серьезным математиком, чтоб забыть решение в момент прбуждения.
