бывают глаза собак! Напоминает бродягу из б ы в ш и х, у которого были когда-то свой дом, очаг и относительное благополучие. Но вот не стало. А привыкнуть к своему новому бездомному положению не успел и, может быть, вообще никогда не привыкнет. А это значит — пропадет. Скоро поймет это и тихо отчается. Но пока не понял. Еще не успел полностью запаршиветь, одичать, пока сохранились следы воспитанности и ухоженности.
Пастухов покосился на трусящего сзади пса — целая собачья биография получается. Но по каким признакам он углядел, выделил из толпы именно его, Пастухова? Что-то, значит, учуял. Как замечали в нем, Пастухове, какую-то слабину ханыги, бесцеремонно просившие, случалось: «Браток, дай двадцать копеек», как не раз останавливали ночные прохожие (иногда — совсем пацаны): «Дайте сигаретку». И все это — без всякого смущения, без «извините» и «пожалуйста», даже без «спасибо», когда двугривенный или сигарета были получены. Все это свидетельствовало — скажем так — о них, просивших, но в чем-то и о самом Пастухове тоже. Была, значит, некая печать.
Правда, однако же, и то, что именно к нему мог подойти какой-нибудь чудак и сказать, улыбаясь: «Жизнь-то, а? Солнышко светит…» И вот теперь бездомный пес выбрал, назначил его себе в хозяева… Авось, мол, что-нибудь из этого и выйдет. Скорее всего, попытка предпринимается не первый раз. А кто был самым первым и настоящим хозяином? Какой-нибудь старик, с которым прожита долгая и спокойная (а значит — счастливая) жизнь. А теперь хозяин умер, и пес на старости лет осиротел… Обычная история, каких тысячи, и случаются они отнюдь не только с собаками.
Вспомнилась московская соседка по лестничной площадке, которая подкармливает, а то и подбирает бродячих кошек и собак. Добрейшая душа, бессребреница, но завоняла весь подъезд, не говоря уже о собственной квартире, откуда, стоит открыть дверь, прямо-таки шибает скипидарным духом. Ее подопечные деловито гребутся, справив нужду, в песочнице возле дома. Но песочница-то сделана для детей.
Пастухов остановился у ларька купить пирожок и дать псу. Расплатился, глянул по сторонам, присвистнул даже, а собаки рядом уже не было. Как видно, что-то поняла и разуверилась. В очередной раз тихо, безропотно разуверилась в человеке и потрусила куда-то дальше навстречу горькой своей судьбе. Нерешительно свистнул еще раз и услышал вдруг:
— Пастухов! Санька! Ты ли?..
Это был Вася Диденко из параллельного класса. Последний раз виделись лет десять назад. Большими друзьями никогда не были, но одно время чувствовали взаимное, так сказать, влечение. А потом просто вместе гоняли мяч в баскетбольной команде школы. Тем более странно было, как бросились сейчас друг к другу. Нет, обошлось без объятий и похлопываний, был скорее внутренний, душевный порыв, но оба радостно осветились, просияли. Сами, правда, тут же почувствовали неловкость этого порыва и остановились, разглядывая один другого. Дальше пошли было обычные в таких случаях необязательные вопросы о том, как жизнь и дела (в двух словах не ответишь, а подробности, право, никому не интересны), когда Василий сказал:
— А что ты вечером делаешь? — И, не дожидаясь ответа: — Приходи ко мне. Адрес старый. — Когда Пастухов замялся, добавил понимающе: — Можешь с кем-нибудь. — Усмехнулся при этом. — Поджарим рыбку на шкаре, посидим, послушаем музыку. Подойдет еще кто-нибудь из наших. Мы по субботам иногда собираемся. Лады?
А почему бы и нет? Мама и в этот вечер дежурит, значит, можно отлучиться, не рискуя ее обидеть. Тут же подумал о Даме Треф: если согласится составить компанию, то опять будет вечер вместе…
— Хорошо, — сказал Пастухов. — Часиков в восемь-девять?
Елизавета Степановна приняла предложение неожиданно легко. Хотя почему, собственно, «неожиданно»? Не предлагал же он что-нибудь из ряда вон выходящее. Но отказ представлялся возможным (мало ли что у нее на уме) и был бы неприятен.
Она посмотрела уже знакомым дружески-насмешливым взглядом, в котором при желании можно было прочесть и поощрение (ну-ну…), и удивление (скорее всего, деланное). Пастухов ждал расспросов, куда это он ее зовет, но Елизавета Степановна сказала:
— Смотрите не ошибитесь во мне. Я человек не очень компанейский…
Он, однако, ошибиться не боялся, ответил:
— Считайте, что я хочу показать вам уголок старого города. Только и всего.
Но если говорить точнее, это был «не совсем город». Диденки жили в лабиринте улочек и переулков (поистине лабиринт с неожиданными поворотами, тупиками, лесенками, глухими стенами) выше Аутской церкви. А сама Аутка (позже переименованная в Чехово) еще на памяти Пастухова была отдельным, хотя и примыкавшим к городу вплотную селом, поселком с колхозом, виноградниками, табачными сараями и плантациями, садами. Сейчас ее теснили новой многоэтажной застройкой. Маленькие домишки, в том числе и чеховский Дом-музей, казались в этом окружении рыбой в сети, отарой овец, загнанных в кошару. Они были обречены. Все, кроме чеховского дома, которому, съежившись, предстояло жить в одиночестве среди крупнопанельного, стандартного многоэтажия, как золотой рыбке в аквариуме. Сомнительная честь, и все-таки честь.
У Диденок еще с довоенных времен был здесь свой дом.
Пастухов бывал у них и в школьные годы, и потом — и всякий раз чему-нибудь удивлялся. Осенью — необыкновенно красивой, сплошь усыпанной оранжевыми плодами хурмой. Когда облетали листья и обнажалась древесная плоть, хурма в отличие от других деревьев становилась еще красивее — до неправдоподобия. Казалась похожей на райское дерево. Зимой привлекали внимание цветущие прямо во дворе лесные подснежники, похожие на потупившихся гномиков, весной — корявый, колючий, казавшийся нелепым и ненужным, отжившим свое старый миндаль, который вдруг в одночасье празднично преображался, укрывшись бело-розовой пеной — в первый миг не понять было: то ли снега, то ли все-таки цветов. А всего лучше был сам двор — дворик южного, приморского городка, крохотный и в то же время имевший свои укромные уголки. В одном из них, у высокой подпорной стены, напоминавшей крепостную циклопической кладки стену, они и собирались мальчишками после удачной рыбалки поджарить на шкаре ставридку или луфаря.
Подражая взрослым, покуривали тайком и травили «за жизнь». Как давно это было!
— Налетай, критикуй, — добродушно говорил Василий. — В самом деле: тупые провинциалы. Им сокровище доверено, а они…
— Перестань ерничать, — сердился Пастухов. Не столько сердился, сколько запоздало досадовал: зачем поддался случайному порыву? Не надо было приходить — на шута ему этот визит к чужому, в сущности, человеку! И Лизу потащил с собой… Что он знает о Василии за эти последние десять лет? Да и раньше что их связывало?.. И не надо было ввязываться в разговор о местных, будь они неладны, проблемах. Кроме неловкости, ничего не получится. Хватит, поговорил с Ванечкой…
И добродушный тон Василия казался теперь притворством. Мы-де сермяжные, лапотные…
— А помнишь, как ты извинялся перед Филькой? —
